— Скажи всем… — тут же прошептал отец. — Покажи метку… И свадьба состоится…
Я в ужасе смотрела на горящее запястье и понимала самое страшное: я только что плюнула в лицо своей судьбе, а она, смеясь, ответила мне взаимностью.
— Нет, — прошептала я, пряча метку так, чтобы её никто не видел. — Я не хочу быть его женой! Поехали домой, пап… Я так хочу домой…
— Конечно, милая, — вздохнул отец. Он не знал, как меня утешить. Да сейчас меня ничто не способно утешить.
Мистер Фермор обернулся к герцогу, расправил плечи и с гордостью, которой позавидовали бы аристократы, произнес:
— Вы, господин, мерзавец! Знайте это. И живите с этим. Я надеюсь, судьба вас накажет.
Это все, что сказал отец, а потом развернулся и взял меня под локоть.
Он вел меня к карете, сжимая мой локоть так крепко, что рука онемела, но я не чувствовала боли.
Боль была где-то глубже, под ребрами, там, где еще минуту назад билось сердце, а теперь зияла черная, дымящаяся воронка.
Воздух был густым от шепотков. Каждый взгляд, брошенный нам в спину, ощущался как плевок.
Я не обернулась. Не могла. Но периферийным зрением, тем самым звериным чутьем, которое просыпается перед опасностью, я почувствовала Его.
Грер стоял у колонн собственного роскошного холла. Высокий, неподвижный, словно изваяние, высеченное из льда и высокомерия.
Он смотрел нам в спину. Я чувствовала тяжесть его взгляда между лопатками — горячую, давящую, невыносимую.
Метка на запястье дернулась, пульсируя жаром, и по моим венам пробежала странная, липкая волна. Это было не просто напоминание о связи. Это был зов.
Мое тело, предательское и глупое, вдруг вспомнило тепло его рук, запах его кожи — смеси мороза, стали и чего-то древнего, дикого. Меня потянуло к нему. Не разумом, а каждой клеткой, каждым нервом.
Ноги сами захотели сделать шаг назад, развернуться, броситься к нему и умолять, шептать, что я готова на все, лишь бы быть с ним.
Метка тянула меня к нему, как магнит к железу, обещая покой, если я только сдамся.
Эта мысль обожгла меня сильнее, чем унижение в зале. Гадливость поднялась из самого желудка, смешиваясь с яростью. Как он смеет? Как смеет моя собственная плоть желать того, кто только что растоптал мою душу?
«Нет», — пронеслось в голове громче любого крика.
Я вцепилась ногтями в ладонь, пока острая боль не отрезвила разум. Я не буду его игрушкой. Не сейчас, не никогда.
Я выпрямила спину, игнорируя дрожь в коленях, и заставила себя сделать шаг к карете. Гордость была единственным щитом, оставшимся у меня. Если я обернусь сейчас, я погибну.
Отец помог сесть мне в карету. Если раньше я боялась испачкать красивое свадебное платье, то теперь мне было уже все равно. Шелк шуршал, словно сухие листья, когда я забиралась внутрь.