На доске напротив Димы появилась двойка, а сам он, пройдясь по залу и ничего на досках для себя интересного не увидев, махнул мне рукой в сторону двери. Почему бы и не сходить на обед пораньше, раз время есть — я тоже интересного на досках пока Белова кошмарил не нашел. То есть интересного-то хватает, но это — другой интерес.
В коридоре было тихо и пусто.
— Хорошо идем, — заметил я.
— Хорошо, но все сильные только завтра, — вздохнул Дима.
Тоже мается — ему с Беловым завтра утром играть.
— Ниче, Белова я уже до попытки жалобы довел, — похвастался я. — Шахматист он сильный, но нервы у него слабенькие.
— После обеда с тобой играем, — напомнил Дмитрий. — Может ты и мне сейчас в голову залезаешь?
— Все мы так или иначе при общении друг дружке в голову залезаем, — развел я руками. — Но куда и как другого человека пускать, каждый решает сам.
Дима подумал и решил, отправившись направо:
— Пошли родителям похвастаемся и сразу в столовку — есть жутко охота.
Здесь можно не отвечать, а просто пойти рядом.
Коридор, еще коридор, и ни одного человека по пути. Поразительно — в прошлой жизни на любом мероприятии в каждом закоулке стоял волонтер или сотрудник, который следил за тем, чтобы посетители не заблудились и не наделали дел. Удобно, конечно, но в какой-то момент начинаешь чувствовать себя ребенком, которого государство-родитель водит за ручку и не дает пораниться даже там, где это кажется невозможным. Не лучше и не хуже — просто мир изменился, и я только сейчас понимаю, насколько сильно.
В фойе стадиона, где нас регистрировали, народу было много — десятка три человек. В основном — взрослые, лишенные удовольствия сдать верхнюю одежду в гардероб. Забавно: Юрины родители сидят на скамейке, а рядом, кучкой, стоит моя бригада. Не подойду — обе группы и не узнают, что пришли сюда ради меня. Дима нацелился на третью скамейку справа от входа, на которой сидела ничем непримечательная пара «чуть за сорок», а я — к своим, сидящим слева от двери.
— Две из двух выиграл! — когда на меня посмотрело девять пар глаз, похвастался я. — Ща! — махнул ребятам и пошел к родителям, цементируя сжимающееся и ёкающее естество. — Привет, мам! — обнял чужую, поднявшуюся мне навстречу женщину.
В город принято приезжать в лучшем, что есть. На Анне Петровне относительно новый черный платок с маками, старенькое, немного потертое, но в силу бережной носки хорошее пальто, под которым самодельный светло-коричневый свитер. На ногах — длинная черная юбка и сапожки на невысоком каблуке.
— Сыночек! — с этим ударившим прямо в сердце счастливым возгласом Юрина мама прижалась ко мне, немного отстранилась и принялась покрывать мое лицо поцелуями. — Соскучилась! — чмок. — А вырос-то как! — чмок. — Учишься? — попыталась придать голосу строгости, но она разбилась о «чмок». — Отец-то не зря тебя в шахматы маленького играть учил — вон как вышло! — чмок.