Рыжий залился краской даже несмотря на отсутствие общественного порицания — всем было пофигу, потому двужильные советские филологи похватали ведра и с ними бодрым шагом направились в лес за полем — грибов с собой в город набрать. Отставать от коллектива передовикам нельзя вдвойне, поэтому с ними отправился и я.
Ведро — в левой, чистой, но черной, потому что в поле это не отмыть, руке, в правой — березовый «посох», которым я раздвигаю папоротники и машу пред лицом, сбивая паутину.
Идем цепью, метрах в сорока друг от дружки, под командованием бригадиров и рыжей девушки из соседней бригады: она староста, Ира Ковалева. Еще я узнал, что усатый Витя — член профкома, и для меня в целом полезно, что он живет в моей комнате. С нами живут еще Марат и Костя — нашу четверку очень трогательно не стали разлучать, поселив в доме Афанасия Михалыча.
Срезав четвертый за двадцать минут поисков подосиновик (еще в ведре небольшая семейка опят и одинокий рыжик), я наклонился за сыроежкой. Хаос в голове стал тише, головная боль и усталость приглушили эмоции, и я понял, что смирился. Не знаю почему, но уверен, что обратно меня не перекинет. Сибирь, берег реки Мана — реки пока не видел, но в разговорах упоминалась — леса близ Берети, двадцать третье сентября 1969 года — вот здесь я теперь живу и буду жить.
Колхозник Юра, восемнадцать лет, будущий учитель русского языка и литературы. Хорошо, что Юра смог поступить в институт — я мог бы прийти в нем в себя (!) в казарме бравой Красной армии. Впрочем, может оно и к лучшему — там у меня были бы более понятные перспективы на ближайшие годы.
О, еще две сыроежки!
Гадать что, как и почему смысла нет, а жить нужно. Прямо сейчас все неплохо — молча вкалываем, я похмельный, но уже искупивший. Впереди — филфак. В прошлой жизни толком поучиться очно не получилось, но программа не больно-то изменилась. Но так или иначе я почти все забыл, придется очень много корпеть над учебниками. Хорошо, что это сейчас всецело поощряется.
Отправляйся в ведро, рыжик.
Дальше… Не знаю, что дальше. У Юры есть родители, есть те же соседи по комнате, которые точно заметят перемены. На похмелье списать уже не получится. Если начнутся вопросы, попробую заявить, что эта пьянка так сильно повлияла, что я взял на себя обязательство стать образцовым педагогом.
— Юра! — позвал меня идущий слева Марат.
— Люда! — позвал я идущую справа девушку.
— Витя! — позвала она.
— Надя! — позвал он.
Удивительно — я ощущаю себя инопланетянином. Совсем другие люди. Пьянки, любовь, картошка — это то же самое, но в конце 80-х и тем более в 90-х никто в поле «глыбами кидаться» бы не стал. И то, как они говорят — чисто, без единого мата, и даже подколки какие-то менее обидные, что ли… Сложно понять ту смесь чувств, которая продолжает бурлить в душе. Так, бревно… Повезло — три десятка опят.