— Есь ли? — уточнила вторая, в платке белом и без.
— Да, — последовал короткий ответ басом.
— По чем?
— С-семнацыть, — с запинкой ответил водитель.
— В магазине дорожа, — заявила подруге бабушка в белом.
— В магазине с хлебом дают, — парировала та.
Сидящий за рулем усатый, скуластый и бровастый мужик — мы похожи! — в кепке увидел меня и лязгнул дверью, призывая бабушек отойти.
— С-с-свое, с моей к-к-коровы, — сообщил он, когда они позволили ему выйти.
— Знаем мы ваше «свое», — пробурчала бабушка «черная».
Отец поскучнел лицом.
— Цыц, старая! — махнула на подругу бидоном «белая» и напомнила. — В магазине дорожа! Свое продает человек — не вишь?
— В магазине с хлебом дают, — не отступила та.
Махнув на спорящих подруг рукой, отец Юры махнул мне рукой — подходи. Улыбается. Улыбнулся и я, бодрым шагом, но не вприпрыжку — не ребенок — зашагав к Алексею Павловичу. Крепкое рукопожатие, и время брать разговор под контроль со старта:
— Трудная работа у тебя, — со смехом и кивком на бабушек.
— Н-не говори! — хохотнул он в ответ и с вопросительным лицом кивнул на общагу.
Он не об этом, но говорить, получается, не любит.
— Хорошо все, ребята отличные, девчата красивые.
Алексей показал кулак.
— Но времени на девчат нет совсем — учебы столько обещают, что хоть вой. Буду выть и конспект писать — образование нужно. Читательские билеты сегодня с ребятами пойдем получать.
— У-учись, — одобрил Алексей, потрепав меня по плечу. — А то б-будешь во! — указал на молоковоз.
«Как я баранку крутить всю жизнь». Согласен. Нет, работа-то хорошая, с возможностью «продавать свое», но здоровье тяжелый «ЗиЛ» убивает не хуже моих строительных упражнений из прошлой жизни.
— Пролетарий — класс-гегемон! — напомнил я.
Иронично хохотнув, Алексей направился вдоль приятно дышащего теплом капота. Я пошел за ним и обошел пассажирскую дверь, которую он успел открыть.
— На! — вручил он мне приятно-тяжелый бидон в левую руку и забрал авоську. — И на! — сунул в правую наполовину заполненный чем-то шелестящим мешок.
Он залез внутрь третий раз, и потянул за собой лежащий на сиденье мешок с картошкой.
— Ых! — закинул его на плечи. — В-веди! — толкнул меня освободившейся рукой.
Из уважения к спине Алексея я ускорил шаг, а закончившие спорить старушки попытались его перехватить:
— Давай по симнац.
— Ща! — пообещал ей Юрин отец.
Мы вошли в арку, и он аккуратно положил на крыльцо мешок. Хлопнув меня по плечу, он достал из нагрудного кармана своей неисправимо испачканной «ЗиЛом» серой куртки бумажник, оттуда — две купюры: пять и десять. Неплохо «своим» приторговывает! Или это на месяц?