— Так! — встал Виктор. — Есть о чем говорить, Ир! — заявил старосте. — Товарищ Соколова только что публично, при свидетелях, оскорбила колхозное крестьянство!
Я подавил нервный смешок — «колхозное крестьянство»! — и решил вмешаться. Отодвинув тарелку, я встал:
— А я не обиделся! Просто довели человека до белого каления. Ну какая любовь? Полез по пьяной дурости, — посмотрев девушке в заплаканные глаза, виновато развел руками. — Ты прости, Надь. Красивая ты, но любви — нет.
Надя дернулась, как от пощечины, а я прикусил язык — дурак, не мог по-другому сказать?
— Что⁈ — ее голос сорвался на визг. — Что ты сказал⁈
Поздно и бесполезно, но я должен попытаться:
— Прости, я не так выразился.
— Мне что, любовь вонючего колхозника нужна⁈ Да ты пустое место! — она потянулась за кружкой, но Ирина ей помешала.
— Успокойся! — попросила она.
— Не трогай меня, дура! — вывернулась из ее рук Надя и быстрым шагом пошла к выходу. — Все не трогайте! Чего пристали⁈ Чего вам всем от меня надо⁈
Она громко захлопнула за собой дверь, уже невнятно поругалась еще десяток секунд, и второй хлопок двери позволил ей уйти окончательно. Пока Виктор хмурился, Костя жрал, Марат сжался на табуретке, Ира с Людой плакали, а я собирался еще раз помочь только что окончательно себя закопавшей Наде, Марина восхищенно вздохнула:
— Какой артистизм!
Да к черту!
— Я решительно протестую против осуждения товарища Соколовой! — заявил я. — Человека довели до истерики, а в истерике никто себя не контролирует!
— Точно! — пискнула Ирина и вытирая слезы встала со стула. — Довели! Дурак ты, Сомин, но честный! — ткнула в меня пальцем. — С девушками нужно деликатно!
— Не переводи стрелки на Сомина! — повернулся к ней Виктор. — Товарищ Соколова более чем убедительно и прекрасно осознавая, что она говорит, расписалась в классовом презрении к крестьянам!
— Вить, ну зачем так? — всплеснул я руками. — Это не классовое презрение, а личное — все же видят!
— А чего это Сомина за пьянку только в деканат вызывают, а Соколову сразу на собрание? — возмутилась Ира. — Бухать и руки распускать, позоря гордое звание советского учителя, значит, можно, а в сердцах от большой обиды сказать пару фраз — нет⁈ Не ты ли мне на картошке говорил, что Сомин с перепоя полез, кровь, мол, от головы отлила⁈
— Так, все! — Виктор хлопнул рукой по столу. — Как дети малые! — обвел нас возмущенным взглядом. — Ты хоть понимаешь, что она тебя ненавидит, а ты ее — защищаешь⁈
Костя доел и пошел к раковине, мыть Людину тарелку.
— Защищаю! — не сдался я. — Не ненависть это, а накипело! Отойдет — сама себя грызть за это будет! Да она уже! — указал рукой на дверь. — Лежит сейчас, в подушку ревет и боится, что ее из Комсомола попрут!