Они рухнули на пол вместе, в странном объятии. Голова Меганы упала на его окровавленную кирасу. Ее карие глаза, широко раскрытые, смотрели в его черные, но уже ничего не видели.
Его взор тоже терял блеск, наливаясь тьмой яда, и тоже не отрывался от ее лица.
Последнее, что она ощутила в этой жизни, — это вкус его губ на своих. Горький и долгожданный.
Они умерли в один и тот же миг. Королева и Принц. Убийца и жертва. Обреченные любовники в самом сердце захваченного дворца. А на полу, рядом с ее расслабленной ладонью, валялся маленький позолоченный кинжал, на лезвии которого алела одна, единственная капля крови. Ее крови.
Сознание возвращалось медленным, тягучим просачиванием — как вода сквозь треснувшую чашу. Сначала она почувствовала полное, неестественное отсутствие боли. Там, где секунду назад — или это была вечность? — горел ледяным огнем укол кинжала и разливалась по жилам сладковатая горечь яда, теперь царила пустота. Мягкая и обманчивая.
Затем пришел звук — тихое, размеренное постукивание. Тук-тук-тук.
Мегана заставила себя открыть глаза.
Над ней был не резной плафон королевской спальни, и не мозаичный свод малой гостиной, а знакомый, потрескавшийся от времени потолок ее девичьей комнаты в поместье Файрис. По желтоватой штукатурке ползли причудливые тени от ветвей старого вяза за окном. Те самые тени, под которыми она засыпала тысячи раз, будучи юной, дерзкой и… живой.
Тук-тук-тук.
Мегана медленно, будто каждое движение могло разбить хрупкую иллюзию, повернула голову набок. За окном, в обрамлении выцветших синих занавесок, сидела сорока и деловито долбила клювом в раму, словно требуя внимания. Утреннее солнце золотило ее черно-белое оперение.
«Сорока. Вестница. Но чего?» — пронеслось в голове, еще затуманенной остатками смерти.
Она села на кровати. Простыни были грубоватыми, льняными, пахли полевыми травами и мылом, а не сандалом и розами. На ней простая ночная рубашка из тонкого полотна, а не королевский шелк.
Мегана подняла руки, повернула их перед лицом. Кисти гладкие, без едва заметных морщинок у суставов, без тонкой паутинки вен. Руки восемнадцатилетней девушки. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по ее пальцам.
Она поднялась, но ноги подкосились, и она ухватилась за резной деревянный столик у кровати.
Под ладонью ощущалась шероховатая, нелакированная поверхность — реальная и осязаемая — на которой лежали потрепанная книга стихов, серебряная щетка для волос с облупившейся монограммой «М.Ф.», и зеркальце в простой оправе.
Мегана схватила зеркало и поднесла к лицу.