Королева никогда не плакала. Она не плакала даже тогда, когда умирала.
Теперь это были слезы не от боли, а от немыслимого, невозможного чуда.
— Мне приснился страшный сон! — выдавила она сквозь рыдания, находя хоть какое-то объяснение — Очень страшный. Будто все погибли. И ты тоже.
— Ну, полноте, барышня! — произнесла Сесилия.
И успокаивающе похлопала Мегану по спине, сама растроганная до слез такой непривычной эмоциональностью своей обычно резкой и сдержанной госпожи.
— Видите, я жива-здорова. И все живы. Это же просто сон. Солнышко светит, птички поют… Сегодня такой важный день!
Мегана медленно отстранилась, вытирая лицо рукавом, и взглянула на календарь на стене. 13 сентября… Три года назад? Важный день?
Память, точная и безжалостная, как архивный регистр, открыла нужную страницу. Тот самый день, когда начался ее путь к трону и к гибели.
Ее охватил ужас, по телу пронеслась мелкая дрожь…И тут же сменилась холодной, ясной решимостью.
— Сесилия! — сказала она, и голос ее окреп, обрел твердость — Что сегодня?
— Как что? — удивилась служанка — К нам из столицы прибывает сама госпожа Кларисса, старшая придворная дама! Говорят, лично подбирает невест для наследного принца Эдмона. Ну, и с ней Клауд Отшельник.
Это имя резануло болью, и Мегана едва не вскрикнула. Он здесь? Ну конечно, он будет…Как она могла забыть?
— Весь дом на ушах! — между тем, продолжала служанка — Ваша мачеха с утра в таком состоянии… Барышню Марианну два часа наряжала. А вам велела их не беспокоить, и оставаться в комнате.
Последние слова Сесилия произнесла с опаской, ожидая привычной вспышки гнева, дерзкой усмешки и фразы вроде: «А я еще посмотрю, кто что может мне велеть!».
Но Мегана лишь кивнула. Спокойно, почти отрешенно.
— Хорошо! — сказала она просто — Так и сделаем.
Сесилия замерла с открытым ртом.
— Барышня? Вы точно себя хорошо чувствуете? Может, все-таки лекаря?
— Я в полном порядке!
Мегана подошла к окну, и распахнула створки. В комнату ворвался поток свежего, прохладного воздуха, пахнущего скошенной травой, конюшней и далеким дымком из деревни. Звуки — мычание коров, лай собак, отдаленные голоса работников — сложились в симфонию мирной, сонной жизни. Той самой жизни, которую она когда-то ненавидела за ее провинциальную скуку, а теперь готова была расцеловать каждую пылинку.
«Я жива! Господи, жива! И я вернулась! — думала она, задыхаясь от неимовереного счастья — Действительно, вернулась! За три года до… всего».
Перед мысленным взором промелькнули картины: Эдмон, Эрик, бунт, алые мундиры, Клауд с кинжалом… и тот поцелуй. Вкус крови и яда на его губах. Фантомная боль кольнула в грудь, точно там все еще торчало лезвие.