Он медленно шагнул к ней.
И от этого одного шага у неё перехватило дыхание.
Проклятое тело помнило его лучше, чем достоинство. Помнило, как он подходил близко, как смотрел сверху вниз, как молчал перед тем, как сказать что-то, от чего менялся весь разговор. Помнило даже то, как хотелось сделать шаг навстречу — просто потому, что рядом с ним всегда всё было слишком остро, слишком сильно, слишком живо.
Алина не отступила. Только сильнее сжала перчатки в пальцах.
— Я ни разу не смотрел на тебя как на лишнюю, — произнёс он.
— Тогда зря ты так хорошо это изображал.
— Ты видела только то, что уже решила увидеть.
Это было жестоко. Не по форме — по сути.
Её будто ударили по тому месту, которое она старалась охранять все эти месяцы больше всего. По уверенности. По той единственной опоре, на которой она стояла после развода: я права, меня предали, я ушла не зря.
А если не всё было так однозначно?
Нет. Нельзя. Только не сейчас. Только не от него. Не в этом доме, где любое сомнение пахло слабостью.
— Не смей, — тихо сказала она.
Он остановился совсем близко. Настолько, что она видела усталость у него под глазами, лёгкую небритость на подбородке, напряжение челюсти. И что-то ещё. Что-то, что она не хотела называть. Боль? Вину? Страх? Или собственное отражение в его взгляде — не вычеркнутое, не ненужное, а всё ещё опасно важное?
— Что именно? — спросил он.
— Делать вид, что я всё придумала.
— Я этого не делаю.
— Тогда скажи прямо.
Он молчал.
И в этом молчании было всё. Всё, за что она его ненавидела. Всё, из-за чего до сих пор не могла перестать любить.
Алина отступила первая.
Не потому, что проиграла. Потому что ещё секунда — и она либо ударила бы его, либо вцепилась в свитер у горла, либо сделала что-то ещё более унизительное: попросила бы сказать хоть одно настоящее слово. А этого нельзя было допустить.
Она взяла сумку, потом папку со стола, даже не глядя, те ли там документы, и пошла к выходу.
— Куда ты? — спросил он.
— Туда, где мне не приходится угадывать, кто я для тебя.
— Алина.
На этот раз в её имени было не предупреждение. Почти просьба. Почти.
Она остановилась у двери, не оборачиваясь.
— Сегодня всё закончилось, Максим. По-настоящему. Не на бумаге. Здесь.
Только тогда он заговорил снова, и голос его прозвучал так глухо, будто слова шли не наружу, а вглубь.
— Ты думаешь, что сегодня что-то закончилось. А я думаю, что мы оба слишком рано решили, будто уже знаем, что именно.
Алина всё-таки обернулась.
Он стоял посреди гостиной — высокий, жёсткий, до боли знакомый, и в этом холодном доме вдруг выглядел не победителем, не свободным мужчиной, не человеком, выбравшим другую жизнь, а кем-то, кого тоже разорвали изнутри. Это было видно всего секунду. Одну страшную, ненужную секунду.