— Я тебя не звал.
— Нет? — Она коротко усмехнулась, и этот звук самой ей показался жёстким и чужим. — Странно. А мне казалось, ты очень любишь делать вид, что ничего не происходило, пока я сама не приду в точку, где уже некуда отступать.
Он посмотрел на неё прямо.
— Не надо.
— Чего именно не надо? Говорить? Напоминать? Портить тебе этот красивый день? — Она шагнула ближе, чувствуя, как в груди поднимается давно знакомая, почти забытая дрожь — та, что всегда была рядом с ним, только раньше в ней было желание, а теперь осталась одна обожжённая ярость. — Или тебе неприятно, что я всё ещё существую не только как подпись под решением суда?
— Алина.
— Нет, правда, мне даже интересно. — Она уже не могла остановиться. Дом, его лицо, пустая рамка, холод в стенах — всё сошлось в одной точке, где терпение перестало быть достоинством и стало предательством самой себя. — Ты же этого хотел, разве нет? Чтобы всё закончилось тихо. Чтобы я просто собрала вещи, освободила тебе место и перестала мешать твоей новой жизни.
На последнем слове в его лице что-то дрогнуло. Настолько слабо, что, если бы она не знала его слишком хорошо, могла бы не заметить.
— Не говори о том, чего не знаешь.
— Не знаю? — тихо переспросила она. — Серьёзно?
Она не собиралась произносить её имя. Обещала себе, что не будет. Что не даст той женщине ещё раз войти в этот дом, в этот разговор, в своё лицо. Но имя всё равно уже было здесь — между диваном и лестницей, между папкой с документами и пустой рамкой, между ними двумя. Не сказанное, не признанное, но живое. Как плесень под красивой краской.
— Ты исчезала неделями, — сказал он вдруг, и это было почти неожиданно — не содержание, а то, что он вообще заговорил первым о чём-то, кроме бумаг. — Возвращалась так, будто делала одолжение. Ты говорила со мной как с человеком, который уже всё испортил, хотя тогда я ещё даже не понимал, в чём меня уже осудили.
— Как удобно, — выдохнула Алина. — Значит, это теперь моя вина?
— Я этого не сказал.
— Ты вообще ничего никогда не говорил до конца.
Он отвернулся, провёл рукой по затылку и на мгновение закрыл глаза. Этот жест она помнила слишком хорошо. Так он делал, когда держался из последних сил. Когда не хотел показать злость. Когда собирался сказать что-то важное и в последний момент выбирал молчание.
Когда-то она считала, что именно в эти секунды он особенно нуждается в ней.
Потом выяснилось, что в такие секунды он выбирает не её.
— Мне не нужно, чтобы ты признавался, — сказала она уже тише. — Не сейчас. Не после всего. Я не приехала за правдой, потому что она всё равно опоздала.