— Ты уверена, что знаешь правду?
Вопрос был задан спокойно. Слишком спокойно. И именно поэтому ударил сильнее.
Алина медленно подняла на него взгляд.
— Ты сейчас серьёзно?
— Я спросил.
— Нет, ты не спросил. Ты снова сделал то, что умеешь лучше всего, — бросил фразу и оставил меня додумывать всё самой. Как тогда. Как всегда.
Он сжал губы. Его лицо стало жёстче, чем прежде, но не от злости — от чего-то другого, от напряжения, которое не находило выхода.
— Если тебе так проще, — сказал он.
— Мне не проще, Максим. — Она впервые назвала его по имени не как вызов, а как усталость. — Мне давно уже никак. Но я, по крайней мере, не делаю вид, что меня не было в этой истории.
Он подошёл к окну, остановился вполоборота, и между ними снова легло пространство комнаты — слишком короткое, чтобы спрятаться, и слишком большое, чтобы дотянуться.
За стеклом серел сад. Голые ветки. Мокрая дорожка. Калитка, которую они когда-то планировали перекрасить весной. Весна пришла потом без неё. Или без них обоих.
— Я предлагал продать дом ещё полгода назад, — сказал он.
— После того как переоформил все платежи на себя?
— Потому что ты не брала трубку.
— Я не хотела с тобой говорить.
— Это я заметил.
— Прекрасно. Значит, хоть что-то ты замечал.
Он резко повернулся.
— Хватит.
Одно слово. Негромкое. Но оно наконец прозвучало так, как надо было, — с живым нервом, со злостью, с тем самым напряжением, которого она всё это время ждала, почти требовала, потому что иначе получалось, будто боль была только её. Будто только она вынуждена тащить на себе память об их браке, а он уже давно живёт дальше.
Алина выпрямилась.
— Нет. Не хватит. Не сегодня.
Слова пошли сами.
О том, как она ненавидела этот дом последний год, потому что в нём всё было придумано на двоих. О том, как не могла смотреть на объявления о продаже, потому что каждая фотография комнаты казалась надругательством над тем, что они здесь когда-то строили. О том, как стыдно было признавать, что даже после суда, после подписей, после унижения в ней всё ещё жила дикая, оскорбительная потребность — услышать от него хоть что-то, что сделало бы всё это менее грязным.
Он слушал молча. Но не отстранённо. В его молчании больше не было льда, теперь в нём было что-то опасное, затянутое, как проволока перед обрывом.
— Я бы смогла пережить, что ты меня разлюбил, — сказала Алина, и голос предательски сорвался только на одном слове. — Понимаешь? Наверное, смогла бы. Это хотя бы было бы честно. Больно, но честно. Но то, как ты всё это сделал… как позволил мне чувствовать себя лишней в собственной жизни… как смотрел на меня уже тогда, будто я мешаю тебе дышать… вот это я тебе не прощу.