Алина возненавидела себя за то, что заметила это сразу.
— Ты рано, — сказал он.
И всё. Ни «здравствуй», ни «проходи», ни хотя бы формального «как доехала». Только короткая фраза, спокойная настолько, что в ней слышалась усталость человека, которому уже не нужны лишние слова.
— А ты, как вижу, решил меня не дождаться у нотариуса, а встретить здесь, — ответила она, закрывая за собой дверь.
— Бумаги уже у адвоката.
— Тогда зачем я здесь?
Он посмотрел на неё так, будто вопрос был глупым.
— Потому что дом не исчезнет после подписи.
Вот так просто. Дом не исчезнет. Как будто речь шла о крыше, балках и площади, а не о месте, где она однажды выбирала шторы для комнаты, в которой так и не появилась детская кроватка. Как будто он имел право говорить об этом ровным голосом, когда у неё от одного взгляда на лестницу внутрь всё сжималось.
Алина медленно стянула перчатки. Пальцы дрожали, и это злило сильнее всего. Она не хотела выглядеть слабой. Только не перед ним. Не здесь.
— Я приехала не вспоминать, — сказала она. — Я приехала закончить.
— Тогда не начинай.
Эта его манера. Не повышать голос. Не срываться. Бить тише, чем другие, но точнее. Раньше она принимала это за силу. Потом — за холод. Потом за равнодушие. И, кажется, до сих пор не могла решить, что больнее.
Она прошла в гостиную, заставляя себя смотреть прямо. Комната встретила её полумраком, холодным светом за окнами и слишком знакомыми очертаниями мебели. Камин не горел. На столе лежала папка с документами. У дивана — коробка, в которую кто-то уже сложил несколько вещей: плед, старую вазу, рамку без фотографии. Пустую рамку. Алина остановилась у неё и на мгновение задержала дыхание.
Когда-то в ней должна была стоять их первая фотография из этого дома. Смеющиеся лица, краска на пальцах, пыль на волосах, пицца из коробки прямо на полу, потому что из мебели тогда были только два стула и матрас на втором этаже. Они были смешными, уставшими, счастливыми. Она отчётливо помнила тот день. И ненавидела память за то, что та не выцветала вместе с любовью.
— Что это? — спросила она, не оборачиваясь.
— То, что ты не забрала.
— Или то, что тебе больше не нужно.
Он не ответил.
Тишина между ними была самым страшным. Не крик, не обвинения, не сцены. К ним она бы, возможно, оказалась готова. Но Максим всегда умел превращать молчание в оружие, а сегодня оно было особенно острым: в нём было всё, чего он не сказал тогда, когда должен был, и всё, чего уже не скажет теперь.
Алина повернулась.
— Я не собираюсь делить тарелки и рамки, Максим. Если ты позвал меня ради этого, мог бы отправить список.