— Наталья Павловна, — сказала я наконец, — а почему вы вообще мне это говорите? Не как потенциальному сотруднику. Как женщине. Почему? Вас же это не обязано трогать.
Она провела пальцем по краю бокала.
— Потому что мне в своё время никто не сказал вовремя, — ответила она после короткой паузы. — Я тоже однажды думала, что уважение можно отработать терпением. Что если быть умной, полезной, красивой, удобной и лояльной, то мужчина рано или поздно оценит. Не оценил. Зато очень удивился, когда я ушла раньше, чем он успел меня красиво обнулить.
Я смотрела на неё уже совсем иначе.
Так вот откуда эта сухость. Так вот почему она не тратит слова на жалость.
Не потому что бесчувственная. А потому что уже проходила сквозь мясорубку и теперь не видит смысла убаюкивать других тем, что “всё как-нибудь устроится”.
— И как? — спросила я. — Устроилось?
Она впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему. Без иронии. Без делового прищура.
— Лучше, чем я ожидала, — сказала Наталья Павловна. — Но только после того, как я перестала ждать, что кто-то ещё восстановит меня за меня.
Я опустила глаза.
Вот же зараза. Умеет говорить. Не красиво, а прямо туда, где у тебя и так всё уже болит.
— Хорошо, — сказала я. — Я подумаю.
— Этого достаточно.
Мы ещё обсудили детали. Не до конца, а в общем контуре: команда, сфера, возможный переход, риски, что будет, если Дима начнёт шуметь. Она отвечала спокойно, без суеты. И чем дольше я слушала, тем сильнее понимала: предложение настоящее. Не эмоциональный жест. Не подковёрная месть Диме. Настоящая, взрослая, холодно выгодная возможность.
И именно этим оно было опаснее всего.
Потому что теперь я не могла сказать себе: “У меня не было выбора”.
Он у меня появился.
А выбор — штука страшная. Особенно после долгой жизни в клетке, которая слишком напоминала красивую квартиру.
Когда мы уже вставали, Наталья Павловна сказала:
— И ещё. Держитесь подальше от Елены. Насколько это возможно. Она сейчас не женщина, а инструмент. А инструментом уже машут те, кому на вас обеих плевать.
— Да я как-то и сама не рвусь в их семейный театр, — ответила я. — Меня туда и так уже бесплатно вписали.
Она кивнула.
— Тем более. Значит, режьте связи, где можете, и не играйте в благородство там, где вас будут есть.
— А это у меня, знаете ли, новая суперсила, — сказала я. — Я только недавно перестала путать благородство с самоуничтожением.
— Прекрасный навык для следующего этапа жизни, — заметила она.
У выхода мы попрощались.
Я вышла на улицу с тяжёлой головой, ясным сердцем и ощущением, будто мне в руки дали не просто предложение работы, а тонкий металлический ключ.