— Ну да, — сказала. — Ромашки. Рискованно. Ещё немного — и я решу, что у нас медовый месяц, просто с отложенной истерикой. Твоей между прочим.
— Оль.
— Что “Оль”? — спросила она. — Мне уже можно удивляться или ещё рано?
Я заставил себя не отреагировать. Не сказать, что она опять перегибает.
Сейчас нельзя было показывать характер. Ни в каком виде. Ни раздражением, ни жёсткостью, ни даже искренней усталостью от её колкостей. Всё это сожрёт меня раньше, чем я дойду до сути.
— Пойдём поужинаем, — повторил я. — Просто сядем и поедим. Без войны хотя бы полчаса. Это возможно?
Она смотрела на меня ещё секунды три, потом всё-таки отложила ноутбук.
— Возможно всё, — сказала. — Вопрос только в цене.
Но встала.
Мы пошли на кухню.
Я разложил ужин, как идиотски старательный муж: тарелки, приборы, хлеб, паста, ризотто, вино. Оля стояла у стола, скрестив руки на груди, и наблюдала за мной с тем самым выражением, которое бывает у людей, когда они не могут решить, происходит сейчас что-то трогательное или очень жалкое.
Наверное, и то и другое.
— Садись, — сказал я.
Она села. Я напротив.
Первые минуты ели почти молча. Я ждал, когда исчезнет самое острое напряжение. Она, видимо, тоже. Только её молчание не было нейтральным — оно всё время слегка звенело, как натянутая проволока.
Наконец она взяла бокал, покрутила вино в стекле и сказала:
— Признаться, я уже начала скучать по твоим белым розам. В них хотя бы не было попытки косить под прошлое.
Я поднял взгляд.
— А ромашки — это прошлое?
Она чуть усмехнулась.
— Для меня — да. Для тебя, видимо, внезапно тоже.
— Не внезапно, — сказал я. — Я помнил.
— Просто долго не пользовался этой функцией?
Колко. И точное попадание.
Я кивнул.
— Возможно.
Она сделала глоток и чуть прищурилась, будто не ожидала, что я проглочу.
Ну да. Сегодня я вообще был образцово воспитанным мужчиной. Сам себя раздражал.
— Оль, — начал я. — Я не хочу, чтобы у нас всё закончилось вот так. Через ненависть, суды, адвокатов и попытку вырвать друг у друга куски.
Она смотрела на меня внимательно. Уже не колола — просто ждала.
— А как ты хочешь? — спросила. — Через Лену, но цивилизованно? Через папу Лены, но по-семейному? Или через перевод активов и фразу “это же для твоего же блага”?
Я чуть сжал челюсть.
— Я хочу поговорить о нас.
Она медленно кивнула.
— Хорошо. Говори.
И вот тут оказалось, что самое сложное — это не придумать правильную фразу. Самое сложное — начать вообще без брони.
— Мы были счастливы, — сказал я. — Хоть какое-то время. И ты это знаешь.
Она опустила глаза в тарелку.
— Были, — ответила задумчиво. — Очень давно. Когда ты ещё не научился всё мерить тем, что тебе выгодно.