— А что за пьесу здесь ставили? Про что она была?
— Мудрёное что-то, простым людям не понять, — ответил лакей.
Тайницкий продолжал спрашивать:
— А кто в этой пьесе играл? Актёры среди вас есть?
Раздался тонкий женский голос:
— Есть, — и вперёд выступила молодая брюнетка. Насколько можно было судить в полумраке, весьма миловидная, одетая и причёсанная, будто барышня.
— Как тебя зовут? — спросил Тайницкий.
— Аграфена… то есть Агриппина.
— Ты в новой пьесе играла?
— Сначала играла, а затем барин отстранил, — со вздохом сказала Агриппина.
— Кого играла-то?
— Страдающую Польшу. Аллегорическую женскую фигуру.
От этой аллегории за версту веяло польским патриотизмом, вредным для России и, значит, представляющим интерес для тайной полиции. Тайницкий оживился:
— А фигура говорящая?
— Нет. Там не говорить надо, а голосить.
— А текст роли помнишь? Можешь проголосить какой-нибудь монолог?
— Мне и роль-то толком не объяснили, — обиженно ответила Агриппина. — Барин дал один лист с ролью и отобрал почти сразу. Говорит: «Тихо голосишь, слов не разобрать». Отдал роль этой Полушке, а мне даже за репетицией следить не позволял.
— Барин не любит, когда репетицию видят посторонние, — подтвердил лакей.
Тайницкий кивнул, но не оставлял надежды вытянуть из свидетельницы хоть что-то полезное:
— Но ты говоришь, что страдающую Польшу играла. А что по роли надо было делать?
Актриса пожала плечами:
— Страдать.
— Ещё актёры есть? — спросил Тайницкий.
Началась перекличка.
Агриппина позвала некоего Касьяна, а затем — Кассия. Однако ни тот, ни другой не откликнулись. Дальше все наперебой звали Савву и Авла. Затем искали Зосиму и Зевса, Алешку и Ахилеску, а после них Гераську и Геркулеску. Но эти тоже не отозвались.
— Никого нету, — подытожил лакей. — Только Аграфена… то есть Агриппина.
— Что же такое у вас творится! — удивился Ржевский. — У вас люди десятками пропадают, а никто ничего не видит.
— Почему десятками? — не понял лакей.
— Шайка разбойников пропала — вы не видели. А теперь десять человек актёров исчезло.
— Актёров мужеска пола всего пять.
— А звали-то десятерых, — заметил поручик.
— У них по два имени, — пояснил лакей. — Одно при крещении данное, а другое, которое барину нашему нравится. Барин не любит имён, которые на русский лад.
— Значит, вот почему он Полушу зовёт Аполлинарией, — пробормотал Ржевский.
— А разбойников не то чтобы шайка, — меж тем добавил лакей. — Всего четверо. Но куда они скрылись, не знаю, хоть убейте.
— А у разбойников тоже по два имени? — зачем-то спросил Ржевский.
— У нас у всех по два, — со вздохом ответил лакей. — Я вот Лукьян, но барин Лукианом зовёт.