— А откуда ваш трубач знал музыку Баха? — удивился Петя.
— А вы, юноша, считаете, что мы в армии совсем одичали? Баха не знаем? — спросил Ржевский. — Знаем. Поэтому трубач подумал и говорит: «Сыграть могу, но только не на трубе, а кулаком по двери». Начальство говорит: «Ну давай». Трубач подходит к двери и кулаком по ней: «Бах-бах-бах-бах». И второй раз, но помедленней: «Бах, бах, бах, бах…»
— Это же не Бах! — воскликнул Петя. — Это Бетховен. Тот отрывок, когда судьба в дверь стучится.
— Почему Бетховен? — возразил Ржевский. — «Бах-бах-бах-бах» это Бах. Очевидно же! — Он вздохнул: — Хотя начальство тоже сказало, что не Бах.
— Вот! — воскликнул Петя.
— Однако наши офицеры за трубача заступились, — продолжал рассказывать Ржевский. — Конечно, с высоким начальством спорить не следует, но если честь полка на кону, то дело другое! Долго спорили и ни к чему не пришли, потому что под рукой не оказалось нот. А были бы ноты…
История явно понравилась большинству слушателей. Особенно Тасеньке, которая почти смеялась, но Петя, глядя на неё, насупился.
— И всё-таки это Бетховен, — сказал он.
— А ноты у вас есть? — спросил Ржевский.
— Нет, но…
— Тогда не спорьте, юноша, — перебил поручик. — Будут ноты, тогда откроете их и увидите, что это Бах. — Ржевский откинулся на спинку стула, тем самым давая понять, что разговор окончен.
— Умный человек может изменить мнение, а дурак — никогда, — сквозь зубы процедил Петя.
— Что вы там сказали? — приподняв правую бровь, спросил поручик.
— Это не мои слова. — Младший Бобрич вздохнул, явно устав спорить. — Это Кант сказал.
— Ловко вывернулись. — Ржевский улыбнулся. — Будь это ваши слова, я бы вас на дуэль вызвал. А с Канта что возьмёшь! Он же покойник.
— Прошу вас: не надо дуэлей! — воскликнула хозяйка дома и обернулась к сыну: — Петя! Как ты ведёшь себя с гостем? — Она с мольбой посмотрела на гостя: — Александр Аполлонович, прошу вас, не сердитесь на него.
— Ради вас, мадам, я даже на Канта сердиться не буду. — Поручик любезно улыбнулся. — К тому же «дурак» — далеко не самое страшное оскорбление.
— Кант говорил, — с некоторой опаской произнёс Петя и на всякий случай повторил: — Кант говорил, что для мужчины обиднее всего, когда его назовут глупцом.
— А для женщины — если скажут, что она некрасива, — добавила Тасенька. — Я ведь правильно цитирую Канта?
Ржевский вдруг заметил, что Петя смотрит на Тасеньку с восторгом, будто она — чудесное неземное существо.
— Да, — еле слышно прошептал младший Бобрич. — Вы цитируете верно.
Однако в следующую минуту его восторг сменился унынием, потому что Тасенька сказала: