Кто-то открывал сразу, глядел настороженно, но без страха. Отвечал односложно, глотая окончания дари, и отводил глаза. Кто-то — женщины в основном — вообще не выходили к калитке. Иногда с ними говорил мужской голос из-за плотного, глухого дувала.
Старейшина переводил. Скупо, нехотя, словно каждое слово приходилось вытягивать из него клещами.
— Не видели. Никого чужого. Да хранит нас Аллах.
Три фразы. На все случаи жизни.
Фокс шёл чуть позади, справа. Его глаза — узкие, как щёлочки прицела — обшаривали крыши, переулки, тёмные провалы калиток. Он молчал. Но я чувствовал его напряжение, оно исходило от снайпера почти физически, как жар от остывающего ствола.
Тихий плёлся слева. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели. Он то и дело оглядывался, проверял тыл, хотя в кишлаке, плотно застроенном глухими дувалами и низенькими домиками, спину прикрыть было непросто. Оставалось лишь ждать удара.
Мы подошли к очередному дому. Старейшина вдруг остановился, положил руку на калитку… и не открыл её.
— Здесь живёт старый Юсуф, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Его мать, да продлит Аллах её дни, очень больна. Седьмой год лежит. Если мы войдём, она испугается…
— Мы не войдём, — перебил я. — Опросим его прямо здесь. Видел ли он чужих? Слышал ли что-то?
Старейшина помедлил. Потом крикнул что-то гортанное, обращаясь к калитке.
Из-за дувала донеслось неразборчивое мычание. Долгая пауза. Потом скрипучий старческий голос выдавил несколько фраз.
Старейшина повернулся ко мне.
— Он говорит: никого не видел. Ничего не слышал. У него больная мать, он не отходит от неё.
Я смотрел на калитку. Она была старая, рассохшаяся, с тяжёлым железным засовом. Засов был задвинут. Но петли… на петлях не было пыли.
— Понятно, — сказал я. — Идём дальше.
Мы отошли на десяток шагов. Фокс приблизился ко мне вплотную, зашёл сбоку, чтобы старейшина не видел его лица.
— Там кто-то есть, — тихо сказал он. — Кроме старика. Я слышал — кашлянули. Приглушённо так, будто в подушку.
Я едва заметно кивнул:
— Знаю. Заметил. Старейшина умеет лгать.
Старейшина тем временем уже тащил нас к следующему дому, торопливо объясняя, что здесь живёт вдовий сын, честный человек, и у него точно никого нет…
У другого дома он вдруг попросил воды. Пил медленно, будто считал собственные глотки. Причмокивал, вытирал бороду. Смотрел куда угодно, только не на меня.
Когда мы двинулись дальше, старик внезапно «вспомнил», что кузнец обещал починить замок на двери, и мы должны зайти прямо сейчас, иначе утром мечеть останется незапертой…
Я согласился. Мы зашли к кузнецу. Он долго искал замок, потом долго объяснял, что замок был сломан, а он его починил, но не уверен, что надолго. Старейшина переводил, путаясь в словах и то и дело поглядывая на небо, сетовал — как быстро уходит свет.