Я обвёл взглядом группу.
— Лисов, Тихий — со мной. Хворин, ты здесь за старшего. Без меня из помещения не высовываться. Оружие — под присмотром. Если что случится — даёшь сигнальную ракету. Понял?
— Так точно, товарищ прапорщик, — лениво потягиваясь, сказал Хворин.
— Понял, спрашиваю? — нажал я, и голос мой похолодел.
Хворин раздражённо засопел. Приподнялся на локтях, заметив, что остальные на него таращатся. Он закряхтел. Поднялся. Расправил китель.
— Понял, товарищ прапорщик, — сказал он несколько недовольно.
Я ему не ответил.
— Тихий, — вместо этого сказал я. — Смотри по сторонам. Не отставай. И оба — молчок про пистолет. Условия есть условия.
Тихий судорожно закивал.
— Живее, — поторопил я.
Он наконец справился с пряжками, положил автомат рядом с АК Фокса. Встал, одёрнул китель. Вид у него был такой, будто его сейчас на расстрел ведут, а не в кишлак без оружия.
Громила проводил нас взглядом. Когда я почти закрыл дверь, услышал его ехидный голос:
— Хорошо, хоть меня не поволок. А то уже ноги гудят.
Короткий смешок прокатился по комнате.
Я обернулся. Заглянул в комнату. Громила лежал на кошме, прикрыв глаза. На губах его застыла улыбка блаженного идиота.
— Не взял, — сказал я, и Громила приоткрыл один глаз. — Потому что твоей харей только людей пугать.
В комнате взорвался хохот. Ветер буквально сложился пополам, уткнувшись лбом в колени. Учёный смеялся открыто, уже не прячась.
Громила прыснул, но никому ничего не сказал.
— Удачной охоты, Каа, — ответил он мне вместо этого.
Старейшина Мухаммед-Рахим ждал меня во дворе мечети. Рядом с ним всё те же родственнички, что сопровождали его днём. Один из них, высокий, с тяжёлым, воловьим подбородком, смотрел на меня исподлобья. Другой — пониже, с цепкими, как у хорька, глазами, нервно перебирал сцепленными пониже пояса пальцами.
Старейшина окинул меня взглядом, скользнул по пустому поясу. Оценил безоружных Фокса с Тихим.
— Вы пойдёте втроём? — спросил он. В голосе его звучало недоверие пополам с облегчением.
— Я и двое моих, — кивнул я на Фокса и Тихого, появившихся из-за моей спины. — Как договаривались. Без оружия на виду.
Он смотрел на мои руки. Пустые. Открытые.
— Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо, товарищ прапорщик. Пойдёмте.
Мы пошли по вечернему кишлаку, и тени наши стелились по пыльной земле, длинные, как чужие жизни.
От дома к дому мы ходили уже больше часа.
Ноги гудели. Спина напоминала о себе тупой пульсирующей болью при каждом шаге. Однако я приказал сам себе не обращать внимания на боль. И не обращал.
Местные встречали нас по-разному.