Громила вошёл последним, пригнувшись в низком проёме. Его РПК с тяжёлым стуком лёг на кошму, и здоровяк выдохнул так, словно скинул с плеч не пулемёт, а целую гору.
— Всё, — сказал я, окидывая взглядом группу. — Оружие оставляем здесь. Всё. Автоматы, подсумки, разгрузки. Фокс, Тихий — снимайте тоже. Мы идём без стволов.
Тишина повисла густая, как кисель.
Фокс первым понял, что я не шучу. Он молча положил свой АК на свёрнутый брезент в углу. Лицо его осталось непроницаемым, только желваки на скулах чуть заметно напряглись.
Тихий замер с разгрузкой в руках, не зная, то ли расстёгивать, то ли оставить на груди. Его глаза, круглые, как у совёнка, метнулись ко мне.
— Товарищ прапорщик… вдруг что случится? — голос его дрогнул. — Мы же без ничего…
Громила хмыкнул. Он уже развалился на кошме, закинув ногу на ногу, и ковырял ножом в каблуке своего сапога. С лезвия сыпалась рыжая, спекшаяся пыль.
— Без ствола ты не солдат, — прогудел он, даже не глядя на Тихого. — А без пяти минут двухсотый. Так как-то раз Дима мне сказал. Ну и я, знаете ли, с ним полностью согласен.
Тихий побледнел до корней волос, но промолчал. Его пальцы наконец нащупали пряжку разгрузки.
Ветер, сидевший на корточках у стены, тихо фыркнул. Учёный качнул головой и спрятал улыбку, уткнувшись в свой вещмешок.
Я отставил свой автомат в уголок. Потом снял ремень и стянул с него кобуру с пистолетом. Вынул «Макаров», отбросил кобуру к автомату.
В комнате стало тихо. Даже Громила перестал скрести ножом по подошве.
Я выщелкнул магазин. Проверил патрон в патроннике — посмотрел, как тускло блестит его латунная шляпка. Дослал обратно. Вставил магазин. Щелчок прозвучал в тишине неожиданно громко.
А потом я засунул ПМ за поясной ремень форменных брюк. Расположил его слева, там, где китель плотнее всего прилегает к телу. Опустил край — и пистолет исчез. Осталась только небольшая, почти незаметная выпуклость.
Тишина лопнула.
Ветер хрюкнул, зажимая рот ладонью. Учёный уже не скрывал улыбки — качал головой, словно говорил сам себе: «Ну жук, ну прапор…». Фокс смотрел на меня в упор, и в его обычно пустых глазах мелькнуло что-то похожее на… одобрение?
— Э-э, — протянул Громила, расплываясь в злой, довольной ухмылке. — Товарищ прапорщик, а вы хитрый парень, как я погляжу.
Он убрал нож в ножны при ремне, откинулся на кошму, заложив руки за голову.
— Ну лады. Тогда я хоть посижу, хоть поотдыхаю. А то заколебался по пылюке бегать.
Тихий смотрел на меня с таким выражением, будто я только что при нём не пистолет за ремень засунул, а раскусил гранату зубами. На его лице читалось настоящее благоговение. Правда, пополам с ужасом.