Я слушал. Смотрел. И ждал.
Он тянул время. Значит, ему было что тянуть.
Мы вышли от кузнеца, когда солнце уже почти коснулось краем горизонта. Тени стали длинными, плотными, почти осязаемыми. Воздух наполнился вечерней прохладой, и запахи стали острее — дым, пыль, сухие травы и овечий навоз.
— Кто ещё живёт на этой улице? — спросил я.
Старейшина замешкался. Его пальцы, перебирающие чётки, сбились, и несколько костяных бусин глухо стукнули друг о друга.
— Там… — он неопределённо махнул рукой вперёд, — в конце… живёт Карим. Гончар. Тихая семья. У него жена, дети. Он честный человек, никогда ни во что не вмешивается.
Слишком быстро он ответил. Слишком гладко говорил. Слишком подробно описал.
Я остановился.
Старейшина замер, не дойдя до меня шага. Его родственники — тот с воловьим подбородком и второй, со взглядом как у хорька, — переглянулись.
— Значит, — сказал я, глядя на глухой дувал в конце улицы, — спросить нечего.
Между нами повисла пауза.
— А спросить всё равно надо, — заключил я наконец и направился к дому.
— Давайте сначала зайдём к старому Мустафе, — засеменил за мной старейшина. — Он торгует посудой на базаре. Может быть, он что-то видел?
— Успеется, — отмахнулся я.
— Ну… ну может быть, тогда посетим наёмного пастуха Мехмета Хали? Он живёт вон в том доме! Славится великим сплетником. Ходит везде и много знает. Может, он что-то скажет нам?
Я не ответил старейшине. Лишь приблизился к калитке, вставленной в несколько великоватый для неё проём, проделанный прямо в дувале.
Старейшина дёрнулся было за мной, но я уже положил ладонь на шершавое, выгоревшее на солнце дерево. Доски были тёплыми, хранили дневной жар. Где-то за дувалом, в глубине двора, тихо всхлипнул ребёнок — и тут же замолк, будто рот его прикрыли ладонью.
Я обернулся к старейшине.
— Позовите его, — сказал я. — Будем знакомиться с гончаром.
— Карим бывает дома поздно, — спрятал взгляд старик. — Он ездит в соседний кишлак. Там продаёт глиняные чашки и котелки. Его может не быть сейчас дома. И…
Закончить он не успел. Всё потому, что я постучал в калитку сам.
В сарае пахло сырой глиной, старой кожей и овечьим помётом, въевшимся в земляной пол за долгие годы. Этот запах был для Карима привычным, почти родным — он работал здесь каждый день, месил глину, обжигал кувшины в печи за сараем. Но сейчас запах казался удушливым, смешиваясь с резкой вонью йода и пота.
Карим стоял у входа, припадая на больную ногу. Он почти не чувствовал её — страх бежал по жилам быстрее крови, заглушая боль.
— Они уже здесь, — голос его срывался, переходил на шипение. — Ходят по домам. Старейшина ведёт их. Если спросят у меня — я не смогу врать. Вы должны уйти. Немедленно!