— Простите меня за эту зануду, — произносит он с бархатной иронией, по-хозяйски закидывая руку мне на плечо. — Забыл предупредить.
Вадим вытягивает длинные ноги, скрещивая щиколотки в дорогих кроссовках, и медленно крутит стакан.
— Да ладно, так даже веселее. А то совсем тоска смертная, — тянет он, скользя взглядом по закрытой двери, за которой гудит толпа. — Может, поиграем во что-то? Поразводим доверчивых деток снаружи? Там полно первокурсников, которые думают, что вытащили золотой билет, раз попали к Стасу на вечеринку.
Рубен поворачивает голову в его сторону.
— Фиговая игра, Вадик. Детская, — ровным тоном отзывается Рубен. — Разводить тех, кто и так готов прыгнуть тебе в койку или вылизать ботинки только за то, что ты обратил на них внимание — это не охота. Это избиение младенцев. Скучно. Вкуса никакого.
Элеонора делает глубокую затяжку из электронной сигареты. Густой, сладкий пар на мгновение скрывает её лицо, а затем медленно оседает, оставляя только её тёмный, абсолютно пустой, выжженный взгляд.
— А нам всё скучно, Рубен, — её голос звучит плоско. Она откидывается на спинку дивана. — Мне двадцать лет. И что? Ощущение, будто двести. Я уже пробовала всё, что можно купить, выпить и затащить в постель. Я видела всё.
Она запинается на последнем слове, будто сама не до конца в него верит, и тут же делает слишком глубокую затяжку.
— Мне достаточно пару раз взглянуть на эту биомассу за дверью, чтобы с математической точностью просчитать, как кончится этот вечер. Я знаю, кто с кем сегодня переспит, кто будет блевать в хозяйском туалете, кто поругается из-за ревности, а кто набьёт друг другу морду у бассейна. Это даже не кино. Это дешёвая, заезженная реклама.
Марина шумно выдыхает, её идеальные пухлые губы презрительно кривятся.
— Есть такое, — подхватывает она, рассеянно накручивая светлую прядь на тонкий палец. — Достало всё. И универ этот достал в первый же день. Какой вообще смысл там торчать? Делать вид, что нам нужны эти дипломы? У нас и так всё есть. Я вообще ничего не хочу. Просто… ничего не цепляет.
Марина замолкает, а на лице выражение такое, будто она сказала больше, чем собиралась.
Стас издает глухой, вибрирующий смешок. Он подаётся вперед, упираясь локтями в колени. В его расслабленной позе внезапно проступает грация хозяина территории.
— Вы только послушайте себя, — он обводит их насмешливым, тяжёлым взглядом. — Клуб анонимных депрессивных детишек богатых папочек и мамочек объявляется открытым. Харе ныть. Тошнит уже от ваших экзистенциальных кризисов на шёлковых простынях. Зажрались вы, ребятки.