Холодный кафель обжигает мою спину насквозь, не спасает даже тёплая толстовка. Я сижу на закрытой крышке унитаза, обхватив плечи руками, и давлюсь злыми, горькими слезами. Говорят, нужно быть выше этого. Говорят, нужно просто игнорировать чужие слова. Но как их, мать его за ногу, игнорировать? Обидно же. До болезненного спазма в горле обидно сейчас. Мой первый день в университете, а на меня уже повесили ярлык высокомерной выскочки.
Тут дверь туалета резко распахивается, заставляя меня вздрогнуть. Да твою ж налево… Рубен.
Он не идет — он вплывает внутрь с опасной, текучей грацией, от которой невольно перехватывает дыхание. Широкие плечи, тёмные глаза с насмешливым прищуром, а на губах — эта его фирменная котообразная полуулыбка.
— Ну привет, заучка, — его голос, низкий и тягучий, бьёт по натянутым нервам. Рубен небрежно подмигивает: — Чего ревём?
— Рубен, это женский туалет, — я пытаюсь стереть влагу со щёк, но голос все равно предательски дрожит.
— Пофиг, — он едва заметно ведет плечом, не сводя с меня тёмного, пронзительного взгляда. — Ревёшь чего?
Отворачиваюсь, пряча лицо от него. Скрывать что-то сейчас бессмысленно и вообще я слишком устала за этот день.
— Да так… Первый день тут, а мне уже сказали, что я выскочка.
Он делает шаг ко мне. Ещё один. Воздуха в тесной кабинке мгновенно становится меньше. Рубен подходит ко мне пугающе близко. Я инстинктивно вжимаюсь в стену, когда он склоняется надо мной, медленно, почти демонстративно вдыхая мой запах у самой шеи.
— Правду сказали, — тихо, но безжалостно припечатывает он.
— Пошёл вон, — шиплю я, вскидывая на него злой взгляд.
— Ну нет… Иди сюда, малышка. Успокою, — его губы оказываются в миллиметре от моего уха.
Горячий шёпот обжигает кожу, пуская по позвоночнику мелкую дрожь. Я резко отстраняюсь, с трудом сбрасывая оцепенение.
— Ты вообще офигел?
Он усмехается — коротко, бархатно, ничуть не смутившись.
— Ну, вдруг прокатит… Ладно, крошка, выдыхай, — Рубен немножко отстраняется, но его взгляд остается таким же цепким. — Привыкай. И соответствуй. Вот все, например, считают, что я трахаю всё, что движется… И я не стал спорить. Стал таким, как говорят.
Смотрю на него в упор. Вся эта его красивая философская бравада разбивается об один простой факт.
— Ты таким стал, как писюн стоять начал. Уж прости за откровенность.
Его ленивая кошачья полуулыбка дрожит и медленно расползается в широкую, обезоруживающую улыбку.
Он делает еще полшага вперёд и плавно скользит пальцами по моим волосам, пропуская пряди сквозь пальцы.
— Я люблю, когда обсуждают мой… эм, писюн, — его голос падает до бархатного шёпота. — Давай, Анжи, быстренько… тут…