— Согласна, — Элеонора равнодушно пожимает плечами. — Скука смертная.
Я медленно кручу стакан в руках. Холодный конденсат холодит мои пальцы. Их слова скользят мимо меня белым шумом, не задевая ни одной струны во мне.
Вдруг дверь с грохотом распахивается настежь, ударяясь о стену.
Я резко поворачиваю голову.
В дверном проёме стоит Рубен. А на руках у него молоденькая девушка, явно тоже первокурсница.
На ней дешёвое, синтетическое платье из масс-маркета, которое задралось неприлично высоко. Бёдра девушки практически обнажены. Она безвольно висит в его руках, вцепившись побелевшими пальцами в его шею и глухо всхлипывает, что-то бессвязно бормоча ему в ключицу.
Рубен не обращает на нас вообще никакого внимания. Он спокойно и уверенно шагает мимо дивана, направляясь в сторону тёмного коридора, ведущего вглубь дома. Лишь на секунду он поворачивает голову и бросает на Стаса короткую усмешку:
— Займу гостевую спальню.
От звука его голоса девушка в его руках судорожно вздрагивает.
— Пожалуйста… нет, — срывается с ее губ жалкий, сломанный шёпот.
Рубен останавливается. Медленно опускает взгляд на её лицо. В полумраке его глаза кажутся чёрными.
— Сейчас, — произносит он низко, бархатно, — ты будешь шептать совсем другое.
Он поудобнее перехватывает её за бёдра, вдавливая в себя, и скрывается в темноте коридора.
Я отворачиваюсь от них и медленно подношу бокал к губам. Марина заметно напрягается. Она всё ещё смотрит туда, где исчез Рубен, и я вижу, как её плечи вздрагивают под поглаживаниями Вадима.
— Вам не кажется… что она не хотела? — Марина обращается сразу ко всем нам, её голос звучит неуверенно. — Ну, чтобы он её уносил?
Внутри меня что-то громко смеётся от услышанных слов.
— Расслабься, Марина, — отвечаю я, чувствуя, как мои губы обжигает холодным льдом. — Ты же знаешь его почти четыре года. Рубен, конечно, потаскун редкий, и совести у него нет, но он не скот. Он берёт только то, что само просится в руки.
Стас молча наблюдает за игрой света у себя в стакане и жёстко усмехается на мои слова.
— Для Рубена принуждение — это расписаться в собственной несостоятельности. Он слишком брезглив, чтобы жрать то, что не подано на блюде с улыбкой.
Я забираюсь с ногами на диван, подтягивая их под себя, и отворачиваюсь к окну. Там, на идеально подстриженном газоне у бассейна, беззвучно ругается какая-то парочка. Немое кино практически. Они живо размахивают руками. Наблюдать за ними мне даже интересно.
Элеонора на другом конце дивана начинает что-то рассказывать Стасу про музыку. Её голос вплетается в дым кальяна: