Я откидываюсь на спинку дивана, чувствуя лопатками его плотную ткань. Слушаю их и понимаю одну простую вещь: у меня нет никакого кризиса. Я полностью принимаю себя, свои деньги, свою жизнь и свои рамки. Честно говоря, им бы тоже не мешало просто выдохнуть и перестать играть в пресыщенных снобов. Только вот стакан в руке непроизвольно сжимаю крепче, чем нужно.
Марина плавно скользит по дивану, придвигаясь вплотную к Вадиму, и утыкается лицом в изгиб его шеи. Он даже не смотрит на неё, продолжая сверлить взглядом дверь, но его большая ладонь ложится на её затылок. Длинные пальцы медленно, в каком-то ленивом, гипнотическом ритме зарываются в светлые волосы, поглаживая её шею. Она подаётся навстречу его ладони, но он этого даже не замечает.
Внезапно сквозь тяжёлые басы музыки прорывается резкий, короткий стук. Дверь тут же распахивается, не дожидаясь ответа.
На пороге застывает парень. Взъерошенный, дёрганый, он резко контрастирует с расслабленной, тягучей атмосферой, которая возникла у нас в этой комнате.
— Рубен, — выпаливает он, нервно сглатывая. — Гоу, там полная дичь началась…
Рубен медленно, с показательной неохотой отрывается от спинки дивана. Тяжело вздыхает, расправляя плечи.
— Глеб, вот же заноза, — ровно тянет он. — Я только зашёл.
Глеб нетерпеливо переминается с ноги на ногу, косясь в коридор.
— Пошли, а…
Рубен издает короткий, сухой смешок.
— Не «пошли», — он бросает на меня быстрый, непроницаемый взгляд. — Посиди тут.
И вальяжно, не ускоряя шага ни на миллиметр, выходит вслед за дёрганым парнем в коридор. Дверь закрывается, отсекая шум толпы. В комнате сразу становится непривычно тихо, а звон льда в стакане звучит слишком громко.
Я отворачиваюсь от входа. Стас лениво улыбается, откидывается назад и со стуком ставит свой стакан на самый край низкого столика. Звенит лёд.
— Нора, — бросает он в полумрак комнаты. — Что там твой непризнанный гений кисти?
Элеонора издаёт глухой, совершенно пустой смешок, выпуская в потолок тонкую струю пара.
— Пустой, — констатирует она с ледяным равнодушием. — Идеальная глянцевая оболочка. Издалека казался таким глубоким, сложным, со своей трагедией. А подпустила ближе — и всё. Обычный потребитель, только с претензией на уникальность. Всё те же животные инстинкты, только завёрнутые в псевдоинтеллектуальный трёп.
Вадим, не прекращая перебирать волосы Марины, кривит губы.
— А ты чего ждала? В современном искусстве давно нет индивидуальности. Там сплошная коммерция. Каждый пытается слепить из себя бренд и подороже продать свою «травму». Творцов не осталось, одни маркетологи.