Вваливаюсь в свою бетонную берлогу. Внутри темно и глухо, воздух кажется спёртым, тяжёлым. Стягиваю с себя шмотки, отшвыриваю куртку куда-то в угол, следом летят джинсы. Даже не пытаюсь включить свет.
Валюсь на кровать. Прямо так. Я так и не сорвал эти грёбаные простыни. Тело гудит, каждая мышца натянута до предела, переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку.
И меня тут же прошибает разрядом.
Она пахнет ей. Тонкий, едва уловимый аромат чего-то чистого, живого. Запах её волос.
Пальцы до хруста впиваются в ткань наволочки. Хочется взвыть.
Я глубже зарываюсь в подушку, вдыхая её запах так жадно, будто это последний грёбаный кислород на земле.
Хочется сорваться. Вернуться, взять за плечи, прижать к себе. Даже если откроет, даже если пустит — надолго ли? Неделя? Две? Смешно.
Под утро резко подрываюсь с кровати. Хватит
Одеваюсь в то же, что было вчера. Плевать. Вода из-под крана ледяная — в лицо, по шее. Толку ноль. Ключи. Машина. Газ в пол. Надо забить голову. Надо выжечь это дерьмо из крови.
Зал встречает привычным запахом: пот, стёртая резина, железо. Нормальный воздух. Свой. Парни уже на матах, но двигаются вяло. Бесит с ходу.
— Руки выше держи, — рявкаю я, скидывая куртку, даже не подходя к рингу. — Ты что, на прогулке, мать твою?
Пацан дёргается, запаздывает с блоком. Я вхожу в квадрат и сразу бью по защите. Коротко. Жёстко. Удар глухо уходит в корпус, парня ведёт назад.
— Быстрее, — цежу сквозь зубы. — Или я тебя сейчас сам научу.
Второй в спарринге открывается, проваливается и не добивает. Отшвыриваю его напарника в сторону.
— Давай. На меня.
Он мнётся. Смотрит исподлобья.
— Бей, блядь!
Первые его удары ловлю легко, потом резко сокращаю дистанцию — корпус, корпус. Сбиваю ему дыхание, заставляя согнуться пополам. Не жалею. Вообще никого сейчас не жалею. Мне это нужно. Чёткий, примитивный ритм, где всё предельно просто: либо ты бьёшь, либо тебя. Без всей этой каши в голове.
Тренировка идёт жёстко. Я гоняю их до кровавых соплей, срываюсь, ору, сам лезу в каждую связку. Пот заливает глаза, костяшки горят, лёгкие режет — но внутри всё равно не отпускает. Даже на секунду.
К вечеру я выжат досуха, но легче не стало ни на грамм.
Сажусь в тачку. Еду домой. И сам не замечаю, в какой момент руки выворачивают руль не туда.
Знакомый двор. Её подъезд.
Глушу мотор. Сижу, вцепившись в оплётку, и тупо уставляюсь в темноту.
— Просто посмотрю, — хриплю я вслух пустому салону.
Сам понимаю, как жалко это звучит. Но не уезжаю. Сижу. Жду.
Дверь подъезда хлопает.
Выходит Рубен. Собранный, гладкий, спокойный, как будто у него всё по жизни ровно. Идёт к своей машине. Какая-то краля идёт следом к другой тачке.