Стас медленно, как в паршивой замедленной съёмке, поворачивает ко мне голову. Лицо помятое, серое.
— Нет его тут, — язык у него заплетается, но он отчаянно старается держать фасон.
Бросаю папку на столешницу. Глухой, тяжелый шлепок эхом разносится по пустой кухне.
— Я документы привёз.
— Отнеси в его кабинет, — мычит Стас, с силой массируя виски двумя руками.
Я подхожу вплотную. Опираюсь сбитыми костяшками о столешницу, тяжело нависая над ним. В нос ударяет кислый запах перегара. Желание схватить его за шкирку и со всей дури приложить пустой башкой о мрамор взлетает до небес. Еле сдерживаюсь.
— С тобой какого хера творится? — мой голос звучит тихо, но от этой стальной тишины воздух звенит.
Стас тяжело сглатывает. Его кадык дёргается. Он поднимает на меня свои бычьи, налитые кровью глаза.
— Тебе-то что?
Внутри меня что-то обрывается, и я издаю короткий, лающий смешок. Хриплый. Жуткий даже для моих собственных ушей.
— Мне? — наклоняюсь ещё ближе к нему. — Да так. Просто предупреждаю. Тебе пить нельзя, Стас. Ты в папашу идёшь. Тормозов нет, а дно близко. И запомни одну вещь… — я делаю паузу, вбивая в него каждое слово: — Я за тебя больше сидеть не буду. Как бы твой родитель передо мной ни распинался и что бы ни обещал. Хватит. Свой срок за твои косяки я уже отмотал.
Эти слова бьют его наотмашь. Хлестче, чем если бы я всё-таки вмазал ему по физиономии.
Стас тяжело ведёт плечами, опускает голову, уставившись на свои руки.
— Знаю, Илюх… — хрипит он надорванным, сиплым голосом. — Знаю, что отмотал. Я каждый день с этим живу.
Я шумно выдыхаю через нос, глядя на эту жалкую, сломанную пародию на своего брата.
— Так живи, Стас, — рублю я тяжело и глухо. — Живи нормально, пока есть чем дышать. Я тебе эту жизнь не для того своими костями выкупал, чтобы ты её на дне стакана топил.
Стас медленно поднимает на меня свой мутный, налитый кровью взгляд. В нём плещется беспросветная тоска, мне на секунду становится тошно.
— А нет её больше, Илюх, нормальной жизни, — кривит он пересохшие губы. — Всё полетело куда-то в пропасть. С концами.
Я отстраняюсь от столешницы. Выпрямляюсь, чувствуя, как внутри всё окончательно каменеет.
— Значит, отращивай крылья и выбирайся, — цежу каждое слово, глядя на него сверху вниз. — Или разбивайся насмерть. Теперь сам разбирайся, брат.
Разворачиваюсь и забираю со стола эту чёртову папку. Шагаю по гулким коридорам в отцовский кабинет. Распахиваю дверь ногой, швыряю документы прямо на центр массивного дубового стола. Короткий, сухой шлепок. Всё. Счета оплачены.
В тачку. По газам. Домой.