— Рубен, давай каждый в своей постели сам разбираться будет, договорились? — говорю я, глядя прямо в его потемневшие от злости глаза.
Он несколько секунд молча смотрит на меня, а затем его губы растягиваются в холодной улыбке.
— Как скажешь, —отвечает он с бархатной, обволакивающей угрозой в голосе. — Только смотри, чтобы твоя постель однажды не превратилась в место преступления.
Он резко отворачивается, подходит к Стасу и крепко жмёт ему руку. Затем медленно окидывает взглядом сначала меня, а потом жмущуюся у косяка девушку.
— Ну что, выдвигаемся, любительницы острых ощущений? — бросает он с обвинительной усмешкой.
Я тяжело, со свистом выдыхаю. Машу Стасу рукой на прощание. Тот молча салютует мне своим стаканом.
Мы втроём выходим на улицу. Предрассветный воздух обжигает лёгкие спасительным холодом, выветривая из головы остатки этой ночи. Я не смотрю ни на Рубена, ни на его спутницу. Иду прямо к машине, на ходу кутаясь в толстовку, и молча падаю на переднее пассажирское сиденье.
Рубен запрыгивает за руль, привычно вальяжно устраиваясь в кресле, а девчонка робко забивается на заднее сиденье, стараясь занимать как можно меньше места. Двигатель оживает под пальцами Рубена, и машина плавно, но с впечатляющей мощью срывается с места, разрезая фарами утренний сумрак.
В салоне повисает густая, давящая тишина, которую внезапно нарушает робкий голос сзади.
— Спасибо, что подвозите…
Рубен бросает уставший взгляд в зеркало заднего вида, как будто только что вообще вспомнил, что везёт кого-то ещё, кроме меня.
— Тебя куда? — сухо, почти безэмоционально спрашивает он у неё.
Она судорожно выдыхает, шмыгнув носом.
— В общежитие…
Рубен снисходительно усмехается.
— И как там у вас? Весело?
С заднего сиденья доносится шорох — девчонка нервно комкает в пальцах край своего испорченного платья.
— Шумно… — тихо и очень потерянно отзывается она. — И страшно. У нас дома в это время на улицах уже пусто, все спят. А здесь… я вообще ничего не понимаю. Всё слишком быстро, слишком ярко.
Я про себя горько усмехаюсь, отворачиваясь к боковому стеклу. Да уж, в общаге сейчас, наверное, просто ослепительно ярко.
Для таких вот девочек из тихих провинциальных городов наш мир вообще слишком контрастный. Он бьёт им по глазам неоном, сжигает сетчатку фальшивым глянцем, дезориентирует напрочь. Они слепнут от этого чужого блеска, тянутся к нему, как мотыльки на прожектор, даже не подозревая, что внутри — голая раскалённая спираль, которая оставит от них только горстку пепла. И кто его знает, благословение это или проклятие — жить с такой хрупкой, незамутненной оптикой. Зато они до последнего верят в сказки, ровно до того момента, пока реальность с хрустом не сломает им хребет.