— Кто там? — спросила она мягко.
За дверью долго молчали.
Потом раздался крошечный шёпот:
— Это я.
Детский голос. Девочка.
Элиана не распахнула дверь. Не сделала резкого движения. Только опустилась на пол рядом с порогом, чтобы не нависать сверху, если дверь откроется.
— Лира?
Снова пауза.
— Я не вошла, — прошептала девочка быстро, будто оправдывалась заранее. — Я только… тут.
— Хорошо. Я тоже не выйду, если ты не хочешь.
За дверью что-то шуршало. Возможно, край ночной рубашки. Возможно, ладонь по дереву.
— Риан спит, — сказала Лира ещё тише. — То есть он сказал, что не спит. Но он спит.
Элиана почувствовала, как горло сжалось от нежности, которую нельзя было показывать слишком громко.
— Значит, мы не будем его будить.
— Он рассердится, если узнает.
— Тогда это будет наш тихий разговор у двери. Без заходов и без крика.
Лира молчала так долго, что Элиана уже решила: девочка убежала. Но потом у самого пола появилась тонкая полоска света — дверь приоткрылась на ширину пальца. В щели виднелся только кусочек детского лица: один янтарный глаз, прядь тёмных волос и половина щеки.
— А вы… — Лира запнулась.
Элиана ждала.
Девочка набрала воздуха так осторожно, будто даже дыханием можно было разозлить взрослого.
— А вы сегодня не будете злой?
Элиана не ответила сразу.
Не потому, что не знала, что сказать. Ответ был простым, почти очевидным: нет, конечно, нет, она не будет злой. Но именно эта очевидность и делала слова опасными. Взрослые слишком легко обещают детям то, что удобно обещать в тишине у двери. А дети потом помнят не красивый голос, не мягкую интонацию, а тот миг, когда обещание ломается.
За узкой щелью Лира смотрела на неё одним глазом — огромным, янтарным, тревожным. Свет из коридора ложился на половину детской щеки, на тонкие пальцы, вцепившиеся в край двери, и на прядь тёмных волос, выбившуюся из косы. Девочка стояла босиком. Элиана заметила это краем взгляда и усилием заставила себя не сказать сразу: «Почему ты без тапочек?» Любое слишком быстрое участие могло прозвучать как упрёк.
Она сидела на полу рядом с порогом, в коричневом пледе, который вчера Лира передала через Марту. Камень под ней был холодным даже через ткань платья, но двигаться Элиана не стала.
— Я постараюсь сегодня не быть злой, — сказала она наконец. — И если вдруг у меня получится плохо, ты можешь сразу уйти. Я не буду тебя останавливать.
Лира моргнула.
— А если вы рассердитесь?
— Тогда я сначала замолчу.
— Зачем?
— Чтобы не сказать плохого.
За дверью снова стало тихо. Девочка, кажется, пыталась понять, бывает ли так вообще: взрослый сердится и молчит не для того, чтобы страшнее наказать, а чтобы никого не обидеть.