Женщина поняла, что с ней случилось что-то непоправимое, по тишине.
Не по темноте, не по холоду, не по чужому запаху камня, воска и зимнего ветра, а именно по тишине, которая стояла вокруг слишком плотная, слишком выжидающая. В такой тишине люди не спят. В такой тишине ждут, когда кто-то наконец откроет глаза — и решают, радоваться этому или бояться.
Она лежала на высокой постели под тяжёлым покрывалом, расшитым серебряными нитями. Ткань скользила под пальцами гладко и дорого, но от неё не было уюта. Она казалась частью витрины, частью чужой жизни, в которую её положили, как куклу в дорогом платье.
Где-то рядом негромко треснул огонь. Потом скрипнула половица.
— Госпожа снова очнулась, — прошептал женский голос.
Второй голос ответил не сразу. В нём было столько усталой неприязни, что женщина, ещё не успев открыть глаза, уже почувствовала себя виноватой.
— Значит, дом опять не увидит покоя.
Слова ударили сильнее холода.
Она медленно приподняла ресницы.
Сначала всё расплылось: высокий потолок с тёмными балками, серебристые занавеси, длинные окна, за которыми висело белёсое зимнее небо. Потом очертания стали резче, и она увидела спальню — огромную, торжественную и совершенно нежилую. На каминной полке стояли чёрные фигурки крылатых зверей. На стене висел портрет мужчины в военном мундире: тёмные волосы, жёсткий взгляд, прямая линия губ и такие глаза, что даже с портрета они будто требовали ответа.
Она не знала этого мужчины.
Она не знала этой комнаты.
Она не знала рук, лежавших поверх покрывала.
Тонкие пальцы. Белая кожа. На безымянном пальце тяжёлое кольцо с тёмным камнем, внутри которого, казалось, шевелилось крошечное пламя. Ногти ухоженные, чуть заострённые, как у женщины, привыкшей не работать руками, а указывать ими.
Она попыталась сесть, но тело отозвалось чужой слабостью и неприятной тяжестью. Не её тело. Слишком лёгкое, слишком хрупкое, слишком непривычное. Волосы скользнули по плечу длинной холодной волной — светлые, почти белые. Она никогда не была такой.
В горле пересохло. Она хотела спросить, где находится, но вместо привычного голоса прозвучал другой — ниже, мягче, с хрипотцой, словно эта женщина часто кричала или слишком много приказывала.
— Кто вы?
Две служанки у окна вздрогнули.
Одна была совсем молоденькая, с круглым испуганным лицом и руками, вцепившимися в передник. Вторая — старше, сухая, с гладко убранными седыми волосами и взглядом, в котором страх держался на коротком поводке презрения.