— Ладно, дома поговорим.
В машине Татьяна Михайловна сидела на заднем сиденье, поджав губы, и буравила взглядом затылок Лены. Та чувствовала этот взгляд кожей. Мать всегда умела молчать так, что молчание становилось тяжелее любых слов. Потом она перевела взгляд на Марка:
— Марк, а ты чего такой помятый? Заболел?
— Работа, Татьяна Михайловна. Много работы.
— Работа — не волк, в лес не убежит. А семья убежать может.
Лена сжала руль. Марк промолчал. В салоне повисла тишина, такая что было слышно, как капли дождя стучат по крыше.
Дома их встретил Паша. Бабушка расцвела, раскинула руки:
— Внучок! Иди сюда, покажись!
Паша подошёл, дал себя обнять, поцеловать, затискать. Но в глазах его было что-то настороженное. Он чувствовал фальшь, как собака чувствует страх.
«Дети всё видят, — подумала Лена. — Они чувствуют ложь раньше, чем взрослые начинают её распознавать».
— Бабушка, а ты надолго? — спросил он.
— А что, не рад?
— Рад. Просто спросил.
Татьяна Михайловна посмотрела на Лену поверх Пашиной головы. Взгляд говорил:
«Я всё вижу. Я всё знаю. Мы поговорим».
Лена отвела глаза, чувствуя, как к лицу приливает жар. Ей было стыдно за эту фальшь, за то, что приходится врать матери, за то, что та видит больше, чем они с Марком пытаются показать. Неуютно от того, что правда скоро выплывет наружу, и она не знала, как к этому готовиться.
Вечер прошёл в натянутых улыбках и дежурных фразах.
Марк накрывал на стол, Лена дожаривала котлеты, Паша рассказывал бабушке про школу. Всё было почти как раньше. Почти нормально. Почти. Только руки у Лены дрожали, когда она ставила тарелки. Только Марк пил чай слишком медленно, будто боялся, что чашка выпадет из рук.
— А где вы спите? — вдруг спросила Татьяна Михайловна, когда ужин закончился. — Я в вашей комнате лягу, а вы на диване?
Лена и Марк переглянулись. Секундная пауза и они оба поняли, что притворяться дальше бесполезно.
— Мы в разных комнатах спим, мам, — сказала Лена. Голос её был ровным, но внутри всё дрожало. — У Марка храп. Я перебралась в гостевую.
— Храп, значит, — мать покачала головой. — А раньше не храпел?
— Раньше я терпела.
Татьяна Михайловна хмыкнула. Ничего не сказала, но взгляд её стал ещё тяжелее. Она переводила глаза с дочери на зятя, с зятя на дочь, и Лена чувствовала, как мать собирает пазл, который они так старательно скрывали.
Ночью, когда Паша заснул, а Марк ушёл курить на балкон, мать постучала в комнату Лены.
— Можно?
— Заходи, мам.
Татьяна Михайловна вошла, села на край кровати. Оглядела комнату: чужую, не семейную, с одним спальным местом, с рисунком Сергея на стене, который Лена забыла убрать.