Суббота, 21:00
Оливковое масло на сковороде уже начало горчить. Лёгкий горьковатый запах пополз по кухне, смешиваясь с ароматом грибов. Лена стояла у плиты и помешивала ризотто. Когда-то Марк его обожал. Сливочное, тягучее, с мускатным орехом, она делала всё точно по рецепту, хотя рецепт уже давно хранился не в книге, а в кончиках её пальцев. Три раза в месяц, по четвергам, когда Паша уходил спать пораньше, она готовила это блюдо. Теперь она готовила его по привычке, как готовят ритуалы, в которые уже никто не верит. Маленькая точка опоры в расписании, где точка опоры давно уже шаталась.
За окном моросил ноябрь. Мокрый снег, то и дело переходящий в ледяной дождь, бился о стекло, стекая грязными разводами. Лена поправила занавеску и бросила взгляд на часы над дверью: 21:10. Ризотто готово. Марка нет.
Она выключила плиту. Наложила ризотто в тарелку, накрыла крышкой, чтобы не остыло, и поставила на стол. Пальцы машинально вытерла о фартук, тот самый, с вышитыми подсолнухами, который Паша подарил ей на Восьмое марта.
— Ты же у меня как солнышко, мам , — целуя в щеку, сказал он ей.
Тогда она смеялась и целовала его в лохматую макушку.
Когда это было? Полгода назад? Год? Время спрессовалось в одну бесконечную череду дней, где утро похоже на вечер, а вечер — на утро.
— Мам, а почему папа злой приходит?
Лена обернулась. Паша стоял в проеме кухни. Лохматый, сонный, в пижаме с динозаврами. Скоро десять лет, а глаза всё те же, как в три: огромные, доверчивые, требующие правды, которую она не умела говорить.
— Он не злой, зайчик, — Лена подошла к сыну, присела на корточки. — Он устает, потому что работает много.
— А ты не устаешь?
Лена поправила ему воротник пижамы. От сына пахло детским шампунем, теплом и тем самым неповторимым запахом, который чувствуешь от своего ребенка. Самый родной и любимый аромат на свете. Она вдохнула его глубоко, будто пытаясь надышаться впрок.
— Я по-другому устаю, — казала она, заправляя выбившуюся прядь ему за ухо. — А теперь бегом спать. В понедельник контрольная, забыл? Завтра поговорим, а сейчас иди отдыхать.
Паша тяжело вздохнул, совсем по-взрослому, чмокнул её в щеку и ушел, волоча тапки по паркету.
Шарк-шарк-шарк.
Звук затих в глубине коридора.
Лена проводила сына взглядом и выключила свет. Оставила только бра над столом, давний подарок мамы на новоселье. Свет с него лился мягкий, желтый, уютный. Чтобы Марк, когда войдет, увидел не пустоту, а символ того, что его здесь ждут и любят.