«Заметит? – в глазах Лены мелькнула паника. — Заметит. По-любому заметит».
Но мать смотрела не на рисунок. Она смотрела на дочь.
— Рассказывай, — сказала она без предисловий.
— Рассказывай, — сказала Татьяна Михайловна без предисловий.
— Что рассказывать? – изобразила непонимание Лена.
— Всё. Почему ты в отдельной комнате. Почему у мужа глаза бешеные. Почему внук ходит как в воду опущенный. Я не слепая, Лена. И не дура.
Лена молчала. Смотрела в стену. В горле стоял ком, который не давал дышать.
— Мам, это сложно.
— А я думала, у вас всё хорошо. Когда я звонила, ты вроде бодрилась. Приехала — а тут… руины.
— Мы не руины. Мы просто… переживаем кризис.
— Кризис, — мать усмехнулась. — Я в вашем возрасте с твоим отцом такие кризисы переживала — мама не горюй. И что? Терпела. Сохранила семью. Ты сейчас что, разводиться надумала?
— Мам…
— Я тебя спрашиваю: разводиться?
Лена повернулась к матери. Посмотрела в глаза. И вдруг поняла, что больше не может врать. Не может притворяться. Не может делать вид, что всё хорошо, когда внутри всё разваливается.
— Не знаю, мама. Я правда не знаю. Но одно я знаю точно: я больше не буду терпеть. Как ты. Как бабушка. Как все женщины в нашем роду.
Татьяна Михайловна замерла. Впервые в жизни Лена увидела в её глазах не осуждение, а страх.
— Что значит, как я?
— То и значит, — Лена встала, подошла к окну. За стеклом моросил дождь, размывая огни ночного города. — Ты тридцать лет терпела папины измены. Молчала. Прощала. Делала вид, что всё хорошо. А я смотрела и думала: вот вырасту, у меня будет по-другому. Я буду счастлива. Меня будут любить по-настоящему.
— И что? — тихо спросила мать.
— А он пришёл и сказал, что я ему наскучила. Что ему нужна свобода. Что он хочет открытых отношений.
В комнате повисла тишина. Лена слышала, как тикают часы на стене, как за окном шумит дождь, как где-то в квартире ходит Марк.
— Что значит открытых? — голос матери дрогнул. Впервые за всю жизнь Лена услышала в нём неуверенность.
— То и значит. Чтобы можно было спать с другими. На законных основаниях.
— И ты… ты позволила? – ахнула Татьяна Михайловна.
— А что я могла сделать? Уйти? С Пашей? На улицу? — Лена горько усмехнулась. — Не потому что не могла одна, работа у меня есть. А потому что дура надеялась, что он одумается. Я согласилась, а он не одумался. Он пошёл и нашёл себе молоденькую.
Татьяна Михайловна молчала. Лена боялась обернуться, боялась увидеть в материнских глазах осуждение.
«Она скажет, что я должна была терпеть. Что семья — это крест. Что я разрушаю всё, что она строила».