Где-то в глубине души, там, где она прятала ту самую себя, ту, что была до брака, до Паши, до этой кухни с остывшим ризотто, что-то шевельнулось. То, что она считала давно умершим. Злость. Холодная. Трезвая. Настоящая. Она кипела. Бурлила. Обжигала. Готовая в любой момент перелиться через край.
Лена закрыла глаза.
Слезы пришли сразу, фонтаном хлынули из-под век, потекли по вискам, в уши, залили подушку. Она не всхлипывала, не выла. Просто лежала и плакала молча, как плачут дети, когда уже нет сил кричать.
В груди разрывалось что-то важное. То, что держало её столько лет. То, что называлось «мы».
Она вспомнила, как ждала его сегодня. Как красила губы перед его приходом, хотя он уже год не замечает. Как поправляла волосы, как улыбнулась в прихожей, когда щелкнул замок.
Дура!
Идиотка!
Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. Мокро. Солено. Противно. Встала, нашарила в темноте салфетку, высморкалась. Села на край кровати. Голова раскалывалась, мысли прыгали, как бешеные.
«Он больше не любит».
«Он никогда не любил».
«Он любит, просто запутался».
«Какая разница, любит или нет, если он предлагает такое».
Лена сжала виски ладонями. Больно. Это хорошо. Значит, ещё жива.
За окном проехала машина, мазанула светом по стене. На секунду выхватила фотографию на комоде в углу детской: они втроем на море, Пашка маленький, смешной, в кепке. Марк обнимает их обоих, счастливый, загорелый.
Когда это было? Четыре года назад. Тогда ещё можно было не открывать, а просто быть. Тогда ещё не надо было «открывать брак», чтобы почувствовать жизнь.
Лена отвернулась от фотографии. Не смогла смотреть, потому что если смотреть, то начнёт казаться, что это был сон. Что той семьи не существовало, что она всё выдумала.
Вдруг в голову пришла мысль, острая, как игла. Мама. Татьяна Михайловна, её мать, которая тридцать лет терпит отца. Его командировки, его задержки, его вечное «я задержался с коллегами» , его запах чужих духов на воротнике. Она терпела и говорила: «Семья — это крест. Надо терпеть». Потому что «у всех так».
Лена всегда думала: я не буду как мама. Я уйду при первой же измене. Я не стерплю. Я дочь другого поколения, я свободная женщина, я…
И вот она сидит на кровати в темноте и плачет, потому что муж предложил ей легализовать его измены.
Смешно.
Горько.
Тошно.
Слезы кончились так же внезапно, как начались. Лена почувствовала странную пустоту внутри, не боль, не гнев, просто пустоту. Будто выключили свет.
Она встала. Подошла к окну. Раздвинула шторы. Ночь. Мокро. Фонарь мигает, значит, скоро перегорит, надо будет вызвать мастера. Мысли бытовые, цепкие, они возвращают к жизни, когда хочешь провалиться сквозь землю.