Он вышел на балкон. Ночь стояла темная. Бесконечная. Холодная. Это была четвёртая сигарета за вечер. Лёгкие горели, но он не замечал. Марк совсем не замечал, как дым обжигает легкие, как кружится его голова то ли от того, что он давно не курил, то ли от избытка адреналина, впрыснутого в кровь в огромном количестве.
Где-то в спальне плакала жена, он знал это, потому что знал её слишком хорошо. Знал, как она дышит, когда не спит. Знал, как пахнут её слезы.
Но он не пошел к ней.
Он стоял и курил, и думал о той, другой. О той, которая еще не знает, что скоро войдет в его жизнь. О той, с кем всё будет легко и просто. Без упреков. Без ризотто. Без двенадцати лет общей истории.
А Лена… Она успокоится. Всегда успокаивалась. И примет. Потому что любит. А любовь — это когда принимаешь любые условия.
И это была свобода.
Она пахла мокрым асфальтом и табачным дымом. А ещё виски. Он чувствовал его терпкий привкус на губах, но мысленно отмахивался: «Ну выпил, с кем не бывает» .
И ещё свобода пахла предательством. Это слово обожгло изнутри, но он тут же затолкал его подальше.
Какое предательство?
Он же ничего не сделал. Пока не сделал. Но сделает. Уже решил. Решил, что это правильно. Решил, что это им нужно. Имеет же он право решать? Иметь в виду конкретную женщину, которая уже давно на него смотрит, которая не задаёт лишних вопросов, которая станет его глотком свежего воздуха, его свободой, его…
Он затянулся, выпустил дым в ночное небо, снова вдохнул запах улицы, виски и собственной решимости. Конечно, Лена должна согласиться. Он сумеет её убедить. Объяснит, что это ради них, ради брака. А если нет… что ж, он всё равно это сделает, просто не скажет. Но с ней лучше договориться по-хорошему, чтобы потом не врать. Он же честный. Он всё делает открыто.
Никакого предательства. Он благодетель. Он спасает их брак. И неважно, что Лена, возможно, будет против. Она просто не понимает. Потом поймёт.
И о том, что он уже давно всё решил, а её мнение всего лишь досадная формальность, он старался не думать.
В спальню Лена не пошла. Легла в детской, на маленьком диване, где обычно сидела, когда Паша болел. Обняла подушку, пахнущую сыном, и закрыла глаза.
Тело было чужим, тяжелым, налитым свинцом. Казалось, если пошевелиться, то сразу рассыплешься. Распадешься на части.
Спать она не могла, стеклянные глаза смотрели в потолок, а в голове все крутилось: « открытый брак», «не хватает остроты», «хочу свободы», «я хочу тебя, но этого мало». И слушала, как за стеной Марк ходит по кухне, наливает себе ещё виски, выходит на балкон, курит, снова заходит. Чувствует себя героем, который сказал правду в глаза. Такой весь честный. Открытый. Смелый.