Я не смогла издать ни звука. Просто кивнула, чувствуя, как по щекам текут горячие, предательские слезы. Он развернулся, хлопнул приятеля по плечу:
—Пойдемте, бля, воздуха здесь мало, — и они гурьбой двинулись прочь, оставив меня одну в центре коридора.
Тишина после их ухода была оглушительной. Потом послышались шарканье ног, шепот. Я подняла голову и встретилась взглядом с Дашей. Она уже не смеялась. Она смотрела на меня с каким-то странным, почти медицинским интересом, как на пациента после тяжелой, но прогнозируемой операции. Ее взгляд говорил четче любых слов: «Мы же предупреждали, дура».
Я собрала остатки воли, повернулась и пошла. Куда угодно. Лишь бы прочь. Ноги подкашивались, в ушах стоял звон, а в голове, снова и снова, как заевшая пластинка, крутилось его » страшненькая, серая моль».
В туалете на первом этаже я заперлась в кабинке и, прижав кулаки ко рту, просто тряслась.
Не от рыданий. Тело отказалось их производить. От ломки. От жестокой, абсолютной, окончательной ломки. Наркотик под названием Арсений был выброшен в помойку самим дилером, при всем честном народе. И теперь моему организму, отравленному месяцами иллюзий, предстояло существовать в новой, ужасающей реальности, где я была не спасительницей, не особенной.
А просто страшненькой, серой молью. На которую даже жалости не осталось.
Первое, что я сделала, добравшись до своей берлоги, скинула рюкзак так, что он с грохотом ударился о стену.
Потом рванула в ванную и вцепилась в раковину, чтобы не рухнуть на пол. А потом подняла голову и впилась взглядом в своё отражение.
Страшненькая, серая моль
Арсений был абсолютно, на все сто, точен.
Я вглядывалась, выискивая хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Хоть крупицу вранья в его словах. И не находила.
Волосы. Цвета… да, именно что мышиного помета. Не светло-русые, не пепельные. А тусклые, безжизненные, висящие без объема и блеска. Как старая пакля.
Глаза. Какие-то пожухшие, болотные. Не изумрудные, не морские. Просто зелёные, как застоявшаяся лужа в парке поздней осенью. И за ними пустота. Полная, безоговорочная. Ни огонька, ни мысли, ни даже нормальной боли. Просто выгоревшая территория.
Очки. Эти дурацкие, дешёвые очки в тонкой оправе, которые я носила с первого курса. Они не делали меня умной. Они делали меня невидимой. Или, что хуже, смешной.
Умник-очкарик, карикатура из девяностых.
И одежда.
Боже, эта одежда.
Растянутая серая толстовка, потертые джинсы. Одежда-функция, одежда-камуфляж. Надеть и раствориться.
На что я, сука, рассчитывала?