— Нормально, — буркнул он и начал разворачиваться обратно к друзьям.
Это было хуше пощечины.
Я почувствовала, как горит все лицо. Но что-то внутри, какая-то издыхающая, истерзанная надежда, заставила меня сделать еще один шаг.
— Арсений, мы могли бы как-нибудь… поговорить? — выдавила я. Где-то сбоку уже слышался приглушенный хихик. Я знала, кто это. Дашка и Лена. Они стояли в сторонке, как зрители в первом ряду.
Он наконец-то повернулся ко мне полностью. Но в его глазах не было ни тепла, ни даже привычной снисходительной дружелюбности. Была холодная, откровенная досада. Как на назойливую муху.
— О чем? — спросил он без интонации.
— Ну, о прошлом семестре. Мы же много времени провели вместе. В библиотеке.
Тут уже захихикали не только девчонки, но и пара его дружков. Арсений усмехнулся. Коротко, беззвучно.
— В библиотеке, — повторил он, как будто пробуя это слово на вкус. — Яна, давай не будем. Ты же умная девочка. Ну, сидели, учились. Что тут такого?
Что тут такого?
Вся моя боль, все ночи, вся моя идиотская вера, и это «что тут такого?»
— Я просто думала… — начала я, и голос окончательно сломался.
— Думала? — он перебил меня, и его голос стал громче, резче, нарочито четким, чтобы слышали все вокруг. — А вот это и есть твоя проблема, Яночка. Ты слишком много думаешь. И, главное, не о том.
Он сделал шаг ко мне, и я невольно отступила.
— Кем ты себя возомнила, пока я с тобой из жалости пару раз домашку делал? — слова падали, как камни, каждый- точный удар. — Что я, такой, на тебя, такую, запал? Да ты охренела, что ли?
Кто-то в толпе сдержанно фыркнул. У меня в глазах поплыло.
— Я… я не…
— Не «я», — он говорил теперь отточенно, жестоко, наслаждаясь своей ролью перед публикой. — Ты мне помогала с матаном, потому что у тебя, кроме конспектов и интегралов в жизни нихрена нет. А я тебе спасибо сказал. Всё. Точка. А ты разнылась, моль липкая. Страшненькая, серая моль, которая думает, что ей за помощь по учебе положена какая-то любовь.
Слово страшненькая, он выговорил с особой, сладковатой гадостью. Воздух вырвался из моих легких. Я стояла, чувствуя, как под взглядами десятка людей я растворяюсь, превращаюсь в жалкое, мокрое пятно позора.
— Арсений, как можно так… — попыталась вступиться какая-то девушка с его потока, но он тут же парировал:
— А что? Правду говорить не запретишь. Человек должен знать свое место. Ее место в читалке, с книжками. А не в голове у нормальных людей.
Он посмотрел на меня в последний раз. Взгляд был пустым, как у вытертого стекла. — И давай без этих подходов на будущее. Надоело. Надоели твои грустные глазки и надежды. Ясненько?