Что он, принц на белом коне, разглядит под этим мешком с картошкой душу гения и тело богини? Да он даже тела-то не видел. Видел рюкзак, конспекты и услужливые руки, выводящие формулы.
Смех, короткий и хриплый, вырвался у меня из горла. Прямо в лицо этому уродцу в зеркале. Я его ненавидела. Эту тварь, которая позволила себе надеяться. Которая вылизала ему всё до последней запятой, а потом пришла за оплатой в виде взгляда и пары ласковых слов.
Я отшатнулась от зеркала, пошла в комнату, упала на кровать и уставилась в потолок. В голове стучало одно: уйти.
Исчезнуть.
Стереть себя из этого пространства, где меня только что публично стёрли в порошок.
Я нащупала телефон. Палец дрожал. Набрала номер деканата. Голос у секретаря был сонный, равнодушный.
— Я, Яна Соколова, поток ПМИ-202. Я буду отсутствовать. Месяц. Нет, два. По семейным обстоятельствам. Наверстаю, обещаю.
Положила трубку.
Семейные обстоятельства. Какая ирония.
Какие семейные обстоятельства?
У меня их нет. Меня бросили как щенка, едва я появилась на свет.
Единственное «семейное обстоятельство» — это я сама.
Я, это и есть вся моя проклятая семья, которая только и умеет, что влюбляться в мудаков и устраивать себе публичные казни.
Но это было не бегство.
Это был карантин.
Разумное решение.
Я отравлена. Заразна для самой себя. Нужно изолировать источник заразы от объекта, который её распространяет.
Убрать «моль» с его поля зрения, чтобы не провоцировать на новые плевки. И убрать его из моего поля зрения, потому что каждый его силуэт в коридоре, каждый смех из-за угла, это новый приступ ломки. А я больше не могу. Сегодняшняя доза была смертельной.
Лежать и смотреть в потолок было уже невыносимо. Я вскочила, начала метаться по комнате. Руки сами потянулись к ноутбуку проверить, не написал ли он.
Старая, идиотская привычка. Я с силой швырнула крышку обратно.
Нет. Больше нет.
Но что делать, когда вся твоя жизнь последние полгода вращалась вокруг одного человека?
Одна ось.
И её выдернули.
Получилась дыра.
Чёрная, бездонная дыра посередине моего существования.
Чем её заполнить? Учебой? После того, как вся учеба стала инструментом для него?
Я остановилась посреди комнаты, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, чистой. Лучше, чем та тупая, разъедающая всё внутри агония.
Мне нужно было его забыть.
Выжечь. Как раковую опухоль. Но как выжечь то, что стало частью тебя?
Как удалить воспоминание о его смехе, когда он понял задачу?
О том, как его плечо касалось моего?
О том, как он говорил «ты гениальна», даже если это была ложь?