– Если не нравится, иди, – я кивнула на дверь.
Как и ожидалось, уходить Офелия не стала.
Потом появился Малкольм с сумкой еды и бутылкой молока, которое, как он заявил, невероятно полезно… о пользе молока и говорили.
Потом перешли на творог.
Простоквашу.
И пироги с капустой, в которой много витаминов и вообще кладезь всяких полезностей, только надо их сохранить и…
Кто замолчал первым? И кто задремал? И почему это вообще случилось, ведь разговор был бурным, с истеричными нотками, это я отчетливо помню. А потом словно провал.
Тишина.
Темнота.
Скрип приоткрывающейся двери, и силуэт – черный на черном. Ощущение невероятной слабости и желание закрыть глаза. Кто уходит? Какая разница, пускай, это вообще не мое дело… мне бы выспаться, наконец…
Сон убаюкивал.
И отступал.
Словно море на берег, и я бессильна, как чертов песок, рисунок которого меняют волны. Лишь чувство тревоги мешает всецело отдаться шепоту их…
Встать.
– Малкольм… – он спал у кровати, на животе, сунув левую руку под голову. Рыжие космы растрепались, и вид у него был умилительно-беззащитный. Правда, в какой-то момент кольнуло нехорошее предчувствие, и я, наклонившись, коснулась онемевшими пальцами его шеи.
Дышит.
И пульс есть. Только сон густой, тяжелый, что войлок. Я видела этот кокон, обволакивающий Малкольма. И ничего не могла с ним сделать.
Тревога…
Я теперь знаю, как это сделать, и делаю, и почему-то чувство тревоги не ослабевает.
Вперед.
На ватных ногах и…
Малкольм!
Мой дар все-таки потянул меня к нему. Если положить ладони на виски, наклониться, прижаться лбом ко лбу и позвать. Просыпайся. Ну же, творится неладное… ты обещал помочь… может, мы обе не заслуживаем помощи, но ты обещал.
Не слушай море.
Солжет.
Все лгут, а наведенные сны – так особенно…
И войлочный кокон треснул. А Малкольм резко открыл глаза.
– Ш-што? – спросил он.
– Вставай, – я протянула руку. – Она ушла. А мы с тобой хреновая охрана.
Не только мы, ведь должна быть и другая, не столь явная, но… смысл ловушки в том, что за приманкой следят. И значит, брюнетик должен быть…
Он был.
На крыше.
Стоял на краю… такое вот дежавю, чтоб его… что совой по пню, пнем по сове… двое – как-то чересчур… а парочка смотрелась.
Ночь тиха.
Луна велика. То-то шиза обострилась. Небо черное, снежок сыплет, такой вот высокохудожественный, крупными хлопьями, добавляя картине драматизма.
Деревья скрежещут.
Ветра почти нет, а они все равно скрежещут, то ли подбадривая, то ли наоборот. Главное, двоим, застывшим на парапете, не до деревьев. Держатся за руки, в глаза смотрят… застыли, мать его, в шаге от пустоты. И хороши.