Ага…
И сторублевка.
Что такое сто рублей? Аккурат хватит на вступительный взнос.
Общага. Музон. Кто-то пьет, и отнюдь не коньяк. Брали самогон, который девчонки разводили с лимонадом и колой, и ядреная эта смесь отлично выносила мозги.
Помню сигаретки, заряженные димедролом.
Смех.
И пьяные разговоры. Кто-то блевал, не добравшись до туалета. Кто-то обжимался у стены. Я плакалась на жизнь… кажется… не знаю, каким чудом я выбралась из этого бедлама и доползла домой… встретила, помнится, Софку, раз и навсегда убедив ее, что яблоко от яблони недалеко падает… главное, утро было гадостным.
Почти как сегодняшнее.
– Я их ненавижу, – сказала я искренне, когда дверь палаты открылась.
А как здесь оказалась, не помню совершенно, и этот провал в памяти мне категорически не нравится. И сестрица моя, ликом белая, тоже не нравится. Ишь, смотрит, что солдат на вошь, так бы и раздавила… губенки поджала, подбородочек задрала выше Эйфелевой башни. Плечики расправлены, и вся такая тошнотворно аристократичная, что зубы сводит.
Я икнула и зажала рот руками.
А сестрица аккуратненько так притворила дверь, прижалась к ней спиной, чтоб, значит, не заглянул кто ненароком, и сказала:
– Отстань от него!
– От кого? – уточнила я, пытаясь справиться с головной болью.
Нет, вот почему я не способна силой мысли исцелить себя саму? Или просто с бодуна сила мысли не та?
– Ты знаешь! – она подошла ко мне и, схватив подушку, рванула вверх.
– Не-а…
Глазки блестят.
На щечках алые пятна… и вся такая разгневанная, что прямо смех берет.
– Ты… когда ты появилась и влезла в мою жизнь…
Я? Да мне плевать было на ее жизнь и всю их семейку разом. Сами меня сюда притащили, а теперь недовольны.
– …я терпела! Видят боги, я пыталась относиться к тебе непредвзято…
То есть скорбные рожи и пылающие взгляды не считаются? Вот если бы кирпичом по голове…
– Но ты… ты не могла… не могла… – от возмущения сестрица растеряла слова.
– Что, взять и сгинуть? – подсказала я и, отобрав подушку, сунула себе под спину. А то мало ли… вдруг да этой оскорбленной благодетели вздумается меня придушить.
А что, силенок у нее, несмотря на хрупкость, хватит.
– Хоть бы и так!
– Обойдешься, – я поерзала, прислушиваясь к себе.
Руки двигаются. Ноги тоже. И даже тяжелая голова не слишком жить мешает. Что из этого следует? А то, что, вздумай сестрица на кулаках отношения выяснять, я за себя постоять сумею…
– Ты… ты…
– А в горшке растут цветы… что? Рифма сама собой напрашивается.
– Ты и цветы – не рифма!
– А что?
– Издевательство над изящной словесностью, – Мелисса упала на табурет. – Все говорят, что вчера Рай тебя на руках носил…