Он замолчал, давая мне время осознать сказанное.
— Что ты предлагаешь, Пантелей? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— Превентивные меры, — жестко сказал пластун. — Не ждать, пока они ударят, а бить первыми. Убирать тех, кого мы точно знаем, кто точно готовит зло. Без суда. Без шума. Тихо, чисто, чтобы никто не понял.
— Ты предлагаешь мне стать убийцей, Пантелей? — я поднял на него глаза.
— Я предлагаю вам, ваше высочество, защитить Россию, — ответил он, не отводя взгляда. — Эти люди — не политические противники. Это враги. Они не пойдут на компромисс, не сдадутся, не раскаются. Их можно только уничтожить. Или они уничтожат вас. А заодно — вашу жену, ваших детей, вашего отца, вашего брата. И все, что вы построили, рухнет.
В кабинете повисла тишина. Я смотрел на пластуна и видел перед собой не просто солдата, а человека, который прошел через ад, который убивал и видел смерть, который знал цену жизни. И он был прав.
— Ты понимаешь, что ты просишь? — тихо спросил я. — Это будет террор. С нашей стороны. Мы станем такими же, как они.
— Нет, ваше высочество, — твердо ответил Пантелей. — Они убивают без разбора, ради идеи. А мы будем убирать только тех, кто точно виновен, точно готовит смерть. Это не террор, это хирургия. Грязная, страшная, но необходимая.
Я встал и подошел к окну. За стеклом хлестал дождь, фонари качались на ветру, тени метались по площади. Где-то там, в темноте, сидели люди и чертили планы моей смерти. Смерти моей жены. Моих детей.
— У них есть конкретные планы? — спросил я, не оборачиваясь.
— Есть, — голос Пантелея был глух. — Мы перехватили шифровку из Москвы. Готовят покушение на вас во время поездки в Нижний Новгород на открытие ярмарки. Бомба под мостом, по которому поедет ваш экипаж. Уже заложена взрывчатка, ждут только сигнала.
Я закрыл глаза. Нижний Новгород. Через месяц. Тысячи людей, праздник, открытие, а под мостом — адская машина.
— Кто готовил? — спросил я.
— Группа Михайлова. Он сам, плюс пятеро исполнителей. Мы знаем всех. Можем взять с поличным, но тогда шум, суд, газеты, Европа завопит о русском деспотизме. А можем…
— Убрать тихо, — закончил я за него.
— Да.
Я долго молчал. В моей голове боролись два человека. Историк, который знал цену правам человека, цену законности, цену европейского общественного мнения. И цесаревич, который отвечал за миллионы людей, за семью, за будущее страны.
— Пантелей, — сказал я наконец, — у меня есть выбор?
— Выбор есть всегда, ваше высочество, — ответил он. — Но правильный выбор бывает только один.
Я повернулся к нему.