Если вам кто то будет рассказывать про «белые лучи» или такие же «белые коридоры» — не верьте. Просто тьма. нет, не так — Тьма …
Сквозь эту тьму и безвременье я слышу, вернее — чувствую разговор.
— Он подойдет. Просто те варианты хуже.
— Ну хорошо. Начинаем.
Я был вполне нормальным человеком, за одним исключением — у меня была т. н. «фотографическая память». И это было с детства. Я об этом никому из родственников и друзей не говорил.
Ничего себе — скажете вы, разве это обычный, нормальный человек?
Да, отвечаю. Я никогда не показывал этого «на люди».
Пользовался этим, не скрою, но только для себя.
Когда учился и в школе и в универе, когда писал диссертацию — но это всегда получалось типа «трудолюбивый и старательный». Обычный кадидат наук, обычный семьянин — вот просто обычный и все!
Ну а тут — бегу себе к входу в метро на площади Восстания, в Питере, естественно, где живу и работаю, вдруг — бац … темнота и этот непонятный разговор.
Кстати, меня зовут ( похоже — звали ) Николай Александрович Романов.
Никса, как шутил мой оппонент по диссертации.
Диссертация была о жизни Цесаревича Николая Александровича, сына императора Александра Второго.
Так вот, о этой темноте .
Открываю глаза — что за чертовщина … Это никак не похоже на приемный покой больницы. Свечи, духота, какой то балдахин дурацкий над кроватью. Попытался шевельнуться, закашлялся и услышал крики: » Он очнулся, доктора, доктора!»
Вот так я пришел в себя после жесточайшей простуды. Вернее не «себя», а в цесаревича, моего полного тезки. Того, что умер молодым, что был полным моим тезкой и того, о ком была моя диссертация. И еще «не совпадение» есть — мне не 56, а 15 лет. Вот такие пироги ..
Зимний, который стал домом
Открыв глаза, я первым делом увидел ангела.
Он висел надо мной, белый и пухлый, с золотыми кудряшками и сложенными в молитве руками. Потолок, на который я смотрел, терялся где-то в вышине, и ангел этот был лишь частью огромной росписи, от которой у нормального человека должна была закружиться голова. У меня не закружилась. Я слишком отчётливо помнил, как проваливался в ту самую Тьму с большой буквы, чтобы удивляться теперь какой-то живописи.
— Очнулся, — раздался шёпот откуда-то сбоку.
Я осторожно повернул голову. Шея слушалась плохо, будто я неделю пролежал в гипсе, но в целом — терпимо. В креслах у стены сидели две женщины в тёмных платьях и смотрели на меня с таким выражением, будто я только что воскрес из мёртвых.