Он сел, но глаз не отвел.
— У них был план, — сказал я. — Взорвать меня в Нижнем Новгороде. Под мостом заложили динамит. Пять человек готовили. Ты знаешь, что было бы потом?
— Знаю, — кивнул Саша. — Но…
— Никаких «но», — перебил я. — Дальше — больше. После меня — отец. Потом ты. Потом мои дети. Они не остановятся. Они хотят уничтожить нас всех. Уничтожить Россию. Развалить империю, пустить кровь, устроить хаос. Я не могу этого допустить.
— Но закон! — воскликнул Саша. — Суд! Мы же не варвары!
— Закон, — горько усмехнулся я. — Саша, милый, закон работает с теми, кто его признает. А эти люди не признают ничего. Им плевать на закон. Они будут убивать, пока их не остановят. Или пока они не убьют нас.
Брат молчал. Я видел, как в нем борются воспитание, вера в справедливость и понимание моей правоты.
— Ты уверен, что они виновны? — спросил он наконец.
— Абсолютно. Пантелей дал мне доказательства. Шифровки, имена, адреса, планы. Все это есть. Если хочешь, покажу.
Саша покачал головой.
— Не надо. Я тебе верю. Но… Никса, это страшно. Мы становимся похожи на них.
— Нет, — твердо сказал я. — Мы не убиваем детей. Не взрываем театры. Не стреляем в толпу. Мы убираем тех, кто точно, стопроцентно готовил смерть. Это война, Саша. Только война без мундиров.
Он долго сидел молча. Потом встал, подошел ко мне и положил руку на плечо.
— Я с тобой, Никса, — сказал он. — Что бы ни было. Но знай: это грех. Тяжелый грех.
— Знаю, — ответил я. — И беру его на себя.
Сцена 4. Организация
Пантелей создал структуру. Она не имела названия, не имела бумаг, не имела официального статуса. Это был просто круг людей, связанных круговой порукой и личной преданностью.
Ядро составляли четверо кубанских казаков-пластунов, служивших со мной еще с семидесятых: Пантелей, Игнат, Митрофан, Анисим. Каждый из них привел по двое-трое надежных людей из своей станицы — тех, кто умел стрелять без промаха, ходить бесшумно и молчать до смерти.
Они не носили формы, не имели документов, не получали жалования в обычном смысле. Деньги шли через подставные счета, через благотворительные фонды, через частные пожертвования «неизвестных патриотов». Официально этих людей не существовало.
— Ваше высочество, — докладывал Пантелей на наших еженедельных встречах, — за месяц обработали двадцать три цели. Все подтвержденные, все с поличным. Ни одного сбоя.
— Семьи? — спрашивал я.
— Оставляем. Деньги передаем анонимно, якобы от «друзей». Никто не знает правды.
— Хорошо. Дальше.
Я не спрашивал деталей. Не хотел знать. Мне достаточно было знать, что враги исчезают, а моя семья в безопасности.