Не потому, что больно.
А потому, что руки — не Лианнины.
Они шире. Увереннее. Медленнее. В них нет суеты, нет привычной заботливой поспешности служанки. Эти ладони не спрашивают разрешения и не сомневаются — они просто знают, что делают. Давят ровно настолько, чтобы не причинить боли, но и не отступить.
Я замираю.
Не дышу.
Внутри — паника и надежда, сцепившиеся в смертельной хватке.
Только бы не услышать этот голос.
И только бы услышать именно его.
— Прости, — раздаётся над моей головой спокойно. — Я сказал Лианне, что сам справлюсь.
Сайр.
Сердце болезненно сжимается.
Не от счастья.
От странного, вязкого облегчения, будто кто‑то медленно вынул из груди раскалённый нож, но рана осталась.
Я не оборачиваюсь. Не потому что не хочу видеть его. А потому что если обернусь — сорвусь окончательно, потеряю остатки самообладания, начну говорить лишнее, чувствовать лишнее.
Принц молчит, продолжая аккуратно втирать мазь. Пальцы движутся вдоль позвоночника, задерживаются на болезненном месте, осторожно разминают мышцы. Я непроизвольно выдыхаю — длинно, дрожаще, словно только сейчас позволила себе дышать.
— Болит? — спрашивает он тихо, почти шёпотом, будто боится спугнуть меня.
— Терпимо, — вру я, не задумываясь.
Сайр хмыкает. Едва слышно, но в этом звуке больше понимания, чем в длинных речах.
— Ты всегда так говоришь, когда тебе больно.
Вот проклятье.
Сжимаю пальцы в простыне, комкая ткань до побелевших костяшек.
— Ты не обязан этим заниматься, — бормочу я. — У тебя есть дела поважнее.
— Есть, — соглашается он спокойно. — Но сейчас ты важнее.
И снова молчание.
Не неловкое. Не тяжёлое.
Просто… тихое. Такое, в котором не нужно притворяться.
За окном кричат птицы, где‑то далеко звякает металл — возможно, тренируются стражи.
— Сегодня бал, — говорит Сайр спустя минуту.
Я закрываю глаза.
Конечно, бал.
Мир не может остановиться, даже если у меня внутри конец света.
— Я хотел бы видеть тебя там, — продолжает он. — И… представить тебя официально. Как свою фаворитку.
Слово режет слух.
Но уже не так, как в первый раз.
Оно больше не кажется приговором — скорее обещанием, от которого становится тревожно.
— Я приду, — говорю после паузы.
— Я распоряжусь, чтобы тебе помогли, — отвечает он сразу, без колебаний.
— Не надо, — слабо усмехаюсь я. — Я не из хрусталя.
Он улыбается. Я чувствую это даже не видя лица — по тому, как меняется воздух, как теплее становится в комнате.
Пальцы отстраняются.
Тепло уходит.
Принц делает шаг назад, словно сознательно увеличивает дистанцию, давая мне пространство.