— Если я захочу, будет хуже.
— Не всегда.
— Почти всегда.
Алиана почувствовала, как неприятно сжалось горло. Иногда ей казалось, что Карр и Совет все-таки добились своего. Они не забрали детей, не вписали в свои книги, не посадили под надзор, но их тень уже лежала на каждом утре в этом доме.
— Сегодня мы пойдем на площадь, — сказала она. — На час. Купим Мирону стеклянную птицу, Лее медовые сухари, тебе…
— Ничего не надо.
— Тебе новый нож для резьбы по дереву.
Арсен дернулся.
Совсем немного.
— Он дорогой.
— Я вчера получила плату за договор мельничихи.
— Ты говорила, что эти деньги на крышу.
— Крыша подождет.
— Она течет.
— Зато не плачет по ночам, что ей никогда ничего не покупают.
Уголок его губ дрогнул.
Почти улыбка. У Арсена это считалось большой победой.
Из соседней комнаты раздался сонный голос:
— Если крыша начнет плакать, я с ней поговорю. У нас много общего.
Мирон появился следом, худой, взъерошенный, с одеялом на плечах, как с мантией королевского советника, которого насильно подняли до завтрака.
— Доброе утро, мой несчастный дом, — сказал он. — Мама, Лея опять спала у двери?
— Да.
— Значит, ночью боялась.
Арсен посмотрел на брата резко.
— Она не говорила.
— Ей не надо говорить. Она сопит по-другому, когда боится.
Лея на кровати открыла один глаз.
— Я не соплю.
— Сопишь.
— Сам сопишь.
— Я дышу с достоинством.
— Ты храпишь как старый кот госпожи Неллы.
— У госпожи Неллы нет кота.
— Был. Он убежал, потому что ты храпел громче.
Мирон возмутился до глубины души и открыл рот для ответа, но Алиана подняла руку.
— Завтрак. Умыться. Потом праздник. У нас один час, и я не собираюсь тратить его на спор о достоинстве храпа.
Лея мгновенно села.
— Мы пойдем?
— Пойдем.
— На площадь?
— На площадь.
— А можно кукольный театр?
— Если успеем.
— А медовые сухари?
— Если кое-кто не таскал их во сне.
Лея прижала деревянного дракона к груди и сделала такие невинные глаза, что Мирон фыркнул.
— У нее лицо преступницы.
— У тебя лицо доносчика, — парировала Лея.
— Я не доносчик, я свидетель.
— Дети, — сказала Алиана.
Все трое замолчали.
Не потому, что испугались. Потому что знали этот тон. Он означал: мать уже на грани, а завтрак еще не начался.