— Ваше императорское высочество, — почтительно склонила голову графиня Потоцкая, а я старалась унять нервный тик, чтобы не выглядело передразниванием, и думала, что у этой женщины нервы — канаты. Час назад она хладнокровно прострелила Миничу ногу — семейное это у них, что ли, вспомнила я, как хромал подстреленный при нападении на дилижанс князь Минич, и рассмеялась. — Вы пережили несколько кошмарных минут, но постарайтесь держать себя в руках, насколько это необходимо.
Я набрала в грудь воздуха и вместо благодарности сказала совсем другое.
— Вы что-то хотели мне передать?
— Его королевское высочество изумительно непреклонен, он ожидает вас с трех пополудни, являя редкое долготерпение. Доктор Нильссон не рекомендовал тревожить ваш сон, вы можете оценить тактичность его королевского высочества и, если примете мой непрошеный совет, ваше императорское высочество, — используйте это в свою пользу.
Мне стоило выпить успокоительное. Принца проинформировали, что мне чуть не вынесли мозги, или на его родине это явление настолько привычно, что не является поводом пренебречь внешней политикой?
Отец сдержал свою угрозу, чего он этим хотел добиться? Я ни на миг не допускала, что вскользь брошенная фраза, что мне пора принять престол, высказана всерьез. Император намерен меня унизить — но принца он унизит сильнее. Он хочет меня сломать — но это же невозможно.
— Идалия…
Графиня вздрогнула, будто я ударила ее по лицу, и уголок губ задергался еще сильнее. Я подняла руки, и жест вышел защитный, не тот, какой я хотела.
— Вы сказали тогда — «свидетелей моего грехопадения оказалось немного», помните? — Кивка Потоцкой я дожидалась вечность. — Нина Ливинова, а кто знал еще?
Во дворце слухи передают сами стены, она должна уже знать, что я при катастрофе «лишилась памяти», а если нет, если она решит, что я ее провоцирую, а не прошу информацию, которой у меня и при полной памяти могло недоставать — все будет скверно.
— Княжна Глафира Самойлова, — губы Потоцкой сошлись в нить. — Удивительно, что она оказалась к вам так приближена. Она не сказала об этом никому, даже его императорскому величеству, но призналась мне, чтобы я позволила ей ходить за вами.
Да, Глафира умела молчать. Она умела быть незаметной, ее это не спасло. Она умела быть преданной — правы Миничи, оба, я это не оценила.
— Ему крышка, — поклялась я, Потоцкая, не расслышав, прищурилась, и я не стала ей говорить, чем кончилось все для несчастной женщины. Потоцкая будет меня винить, но я и сама за эту смерть казнить себя буду долго.
— Что именно она рассказала?