— Анастасия Леонидовна, — позвала я, косясь на девушек, но они занялись не мной, а бардаком, который устроила Мистика. — Пройдем в будуар, на два слова. Простите меня за мой вид… прикройте дверь, будьте любезны. Отправьте кого-нибудь к Анатолию Львовичу, спешно, я сейчас напишу для него записку…
— Ваше императорское высочество, — нетерпеливо, нехарактерно для нее, окликнула меня княгиня, я отмахнулась.
Семь бед — один ответ, мокрым будет и кресло, но плевать, Мистика не один раз точила об него когти, может, поставят мне что-нибудь поудобнее. Стараясь, чтобы князь не окосел, разбирая мои каракули, я передала все, что успел сдуру выболтать Юрий Минич.
— Вот, — повернулась я к княгине, когда сургуч на записке еще не засох. — Отправьте как можно скорее. Анатолию Львовичу стоит знать до того, как он начнет допрос, что Юрий Минич убил княжну Глафиру Самойлову.
Зачем я это сказала? Язык мой — враг мой, и я, сжимая записку, утомленно поднялась, колобком вернулась в спальню и приказала вернуть доктора Нильссона для княгини Шерер, вызвать Котикова и сменить уже мне одежду, наконец.
— Зачем платье? — поморщилась я, глядя на довольно фривольный наряд, который достали и расправили девушки. — Я уже собиралась спать.
После пережитого если вообще смогу уснуть. Сначала я загляну к Марии и попрошу у нее прощения за то, что я оказалась плохой сестрой. Не знаю, какой сестрой для них была Аликс, но это именно та ее ошибка, которую я должна была исправить в первую очередь.
— Ее сиятельство вам не сказала, ваше императорское высочество? — спросила девушка, пытаясь забрать у меня записку и кошелек, я не дала, положила сама на столик и погрозила Мистике кулаком. — Вас ожидают.
— Другого времени не нашли? — буркнула я, но себе под нос и так, что горничные не расслышали, и позволила натянуть на себя светло-серое платье своей матери. Ткань была плотная, теплая, по сезону, а вырез был по прежней моде бесстыж, но я решила, что государь или графиня Потоцкая, или кто там требует меня пред свои очи, переживут.
Бледный Котиков был, казалось, счастлив тому, что видит меня живой. У него ходуном ходили руки, пока он принимал у меня записку, и челюсть клацала, когда он кивал на мои указания, так что я не выдержала и велела горничным налить ему налериановых капель. Подумала и не стала пить их сама — я обойдусь без вселенского спокойствия. Я только что второй раз обманула смерть, должна же судьба уже от меня отвязаться со всяческими испытаниями.
О своем опрометчивом решении полагаться исключительно на себя я пожалела, едва вышла в свою гостиную.