После темноты глаза отказывались давать четкую картинку, и, неприлично шмыгнув носом, я по-крестьянски потерла лицо рукавом. Жалась к стене перепуганная Мария, ее пыталась утащить бледная Анастасия Шерер. Два гвардейца держали не сопротивляющегося Минича с разодранным в фарш лицом, кровь растекалась темным пятном по его ноге, и я моргнула несколько раз, прежде чем догадалась, что это не моих рук дело, а жаль. Мистика, располосовавшая Минича от всей своей кошачьей души, деловито вылизывалась, сидя на столике, и на полу было все, что на этом столике прежде стояло. Идалия Потоцкая встревоженно оглянулась на Марию и вручила крошечный дамский пистолет офицеру-гвардейцу.
Всех остальных от меня закрыл озабоченный доктор Нильссон, и я, вспомнив свои ним мучения, простонала, валясь на бок:
— О нет, только не вы, пожалуйста, умоляю.
Доктор Нильссон осматривал меня, слушал и щупал сосредоточенно и долго, по ощущениям, всю мою жизнь, но не нашел ничего, что его бы обеспокоило. Он прожевал что-то успокаивающе, покивал, потыкал пальцем в сторону двери, я лишь безразлично пожала плечами. Кого бы он ни имел в виду, перед осмотром в эту дверь вышли все лишние, то есть все, кроме Мистики.
— Карашо! — произнес доктор, добавив на своем языке что-то вроде «ваше императорское высочество», улыбнулся и принялся собирать чемоданчик. Я молчала.
— Доктор! — опомнилась я, когда он уже стоял в дверях. — Спасибо!
Налериановых капель он мне не предложил. Нужно было переодеться, сменить постель, потому что, черт возьми, с беременными случаются разные оказии, какой с нас спрос даже тогда, когда нас не собираются пристрелить в собственной спальне.
Дворец как проходной двор, и с этим надо что-то делать. Мне есть кого защищать, и не бомбистами едиными живет галантная серебряная эпоха. Поэмы, книксены и чушь, вколоченная с колыбели. Тебя назвали дураком — убей обидчика, иначе позору не оберешься, лиха беда, что ты при этом станешь четырежды дурак.
Причастный к афере Аликс Минич дал деру за рубеж, едва ему предоставили возможность. Непричастный — вроде бы — Минич решил, что пора объявить кровную месть. Совершенно зря ты так поступил, парень, тебе каземат покажется раем. На эшафоте холодно, дует ветер и никакой жалости у палача.
— Ваше императорское высочество?
Вместе с двумя девушками зашла Анастасия Леонидовна Шерер, озабоченная, хмурая, и я внимания ее мрачности не уделила. Ее мужу придется долго объясняться с моим отцом, как бы ко мне император ни относился, но это князь Анатолий Шерер выпустил на свободу моего несостоявшегося убийцу. Будет жаль, если отец решит, что Шерер должен за это поплатиться, но это же будет и справедливо.