Алиса резко выпрямилась, сбрасывая его руки. Она встала и отошла к камину, прижимая ладони к животу — жест, который он снова принял за попытку унять спазмы от холода.
— Тайну? — она обернулась, и её глаза блестели от невыплаканных слез. — Моя главная тайна в том, что я до сих пор не могу тебя возненавидеть окончательно, Дамиан. И это убивает меня изнутри больше, чем любая анемия.
Дамиан сделал шаг к ней. Расстояние между ними искрило. Он протянул руку, намереваясь коснуться её щеки, но в последний момент пальцы замерли в сантиметре от кожи. Он видел, как дрожат её ресницы.
— Мы не будем воевать здесь, — тихо произнес он. — Не сегодня. Сегодня мы просто будем… живыми.
Он взял кочергу и поворошил угли, заставляя пламя вспыхнуть с новой силой. Весь остаток дня они провели в этой странной, хрупкой тишине. Дамиан читал старую книгу у камина, Алиса перебирала свои травы, которые привезла из Красного Яра. Они не касались друг друга, но каждый взгляд, каждый случайный шорох одежды в тишине комнаты кричал о том, как сильно их тянет друг к другу.
Дамиан наблюдал за ней украдкой. Как она пьет чай, как греет руки о кружку, как задумчиво смотрит на огонь. Он чувствовал, что за этим стеклянным занавесом её молчания скрывается что-то огромное.
«Я узнаю, что ты прячешь, птичка. Чего бы мне это ни стоило», — подумал он, подкладывая новое полено в огонь.
Снегопад за окном охотничьего домика превратился в беснующуюся стену белого шума. Ветер выл в дымоходе, словно раненый зверь, а старые кедровые бревна стен поскрипывали, сжимаясь от лютого мороза. Внутри, в неярком свете камина, время зациклилось. Алиса чувствовала себя запертой в хрустальном шаре, который Дамиан Громов медленно сжимал в своих ладонях.
Весь день они провели в тягучем, изматывающем молчании. Дамиан читал, но она видела, что он не перевернул ни одной страницы за час. Его взгляд был прикован к ней — тяжелый, липкий, собственнический. Он словно заново изучал её, пытаясь составить карту её изменений.
— Тебе нужно выпить молока, — его голос разрезал тишину, заставив Алису вздрогнуть. — Ты за весь день съела только половину тарелки каши.
— Я не хочу, Дамиан. Оставь меня, — она поднялась с кресла, кутаясь в плед. Голова предательски кружилась. Тринадцать недель — срок, когда организм начинал требовать своего, а постоянный стресс высасывал последние силы.
Она направилась к лестнице, надеясь скрыться в спальне, но на верхней полке стеллажа, мимо которого она проходила, стояла старая медная лампа. Алиса, сама не зная зачем, потянулась к ней — просто чтобы занять руки, чтобы не чувствовать на своей спине его обжигающий взгляд.