— А Павел? — Алиса лихорадочно соображала, как ей скрыть растущий живот в тесном пространстве охотничьего домика.
— Павел поедет с Виктором на другую базу. Так безопаснее. Карелин не должен знать, что вы вместе.
Дамиан вышел на крыльцо, отдавая распоряжения по рации. Алиса опустилась на стул, прижимая ладонь к животу.
«Двенадцать недель. Три месяца. Скоро я не смогу прятать это под свитером. Но сейчас… сейчас это единственное, что у меня есть».
POV Дамиана
Я обвел взглядом эту нищую каморку, и в груди что-то болезненно, до хруста, сжалось. У меня были пентхаусы в Лондоне с видом на Темзу, дома, обставленное лучшими дизайнерами, стерильные офисы из стекла и титана, где каждый миллиметр стоил целое состояние… Но нигде, ни в одном из моих безупречных владений, не было этого.
Этого невыносимого, живого, почти осязаемого тепла.
Алиса создала здесь мир из ничего. В этой серой нищете, среди облезлой мебели, скрипучих половиц и старой печи, которая недовольно ворчала в углу, она умудрилась свить гнездо. Я смотрел на маленькую вышитую салфетку под закопченным старым чайником — дешевое кружево, на которое я в другой жизни даже не взглянул бы — и чувствовал, как ревность, дикая, абсурдная и злая, затапливает мой разум.
Я хотел, чтобы этот уют принадлежал мне. Чтобы она пекла эти чертовы пирожки, чей аромат сейчас заполнял комнату, дразня мои рецепторы, в моей огромной высокотехнологичной кухне. Чтобы этот запах дома, покоя и безопасности ассоциировался у неё со мной, с моим присутствием, а не с её жалким побегом в эту дыру.
Это кольнуло меня в самое сердце, заставляя осознать простую и страшную истину: я мог купить ей весь мир. Я мог завалить её бриллиантами, подарить ей острова и самолеты, но я не мог заставить её захотеть создать такой же уют для меня. Для неё я был штормом, от которого она пряталась в этой тихой гавани. А я… я хотел быть её гаванью.
…Я коснулся кончиками пальцев края тарелки, накрытой полотенцем. Ткань была простой, грубоватой на ощупь, расшитой по краям неумелыми, но старательными крестиками. Красные нитки на белом фоне — символ жизни в этом сером, умирающем поселке.
— Ты пекла их сегодня, — не вопрос, а утверждение. Голос прозвучал хрипло, царапая горло. — Встала на рассвете, возилась с тестом, ждала, пока поднимется… Для кого, Алиса? Для своего непутевого брата? Или для того отребья, что лапало тебя у забора?
Я увидел, как она вспыхнула. Бледные щеки окрасились лихорадочным румянцем, а в глазах, которые я мечтал видеть покорными, плеснула чистая, неразбавленная ярость.