— Это мой дом, Дамиан. И здесь я была спокойна, пока ты не ворвался и не избил человека у моей калитки, — она попыталась придать голосу сталь, но он сорвался на хрип.
— Человека? — Дамиан шагнул к ней, и Алиса невольно отпрянула, упираясь бедрами в край стола. — Это животное хватало тебя за руки! А если бы я опоздал?
Он внезапно замолчал, его взгляд упал на пакет, который она судорожно пыталась запихнуть в ящик стола.
— Что это? Покажи.
— Это личное! Мои анализы! — выкрикнула она, загораживая ящик собой.
Дамиан сократил расстояние в один миг. Он перехватил её запястья, фиксируя их одной рукой за её спиной. Алиса оказалась прижата к его жесткому телу. Запах его парфюма — терпкий сандал и холодный металл — ударил в голову, вызывая мгновенную вспышку воспоминаний о той ночи. Внизу живота сладко и тягуче потянуло, и Алиса испугалась этой реакции больше, чем его гнева.
— Ты бледная как смерть, Алиса. Тебя трясет. У тебя синяки под глазами, — он свободной рукой коснулся её щеки, и его пальцы были обжигающе горячими. — Почему ты была в «Панацее»?
Алиса замерла. Это был её шанс. Идеальная ложь, подаренная самим Громовым.
— У меня анемия и истощение. Врач сказал, что это результат сильного стресса. Того самого стресса, который ты мне устроил! Ты выжал из меня всё, Дамиан. Мой организм просто не справляется. Я поехала в город за лекарствами, потому что здесь я медленно умираю.
Дамиан замер. Его хватка на её запястьях ослабла, но он не отпустил её. В его глазах промелькнула тень вины, которую он тут же скрыл за маской безразличия.
— Оставь меня. Уезжай. Ты ведь увидел, что я жива. Чего еще ты хочешь?
Он не ответил. Вместо этого он сделал шаг ко мне — медленный, хищный. Я невольно вжалась спиной в холодную побелку стены. Дамиан протянул руку и, игнорируя моё сопротивление, начал расстегивать верхнюю пуговицу моего пальто. Его пальцы, обжигающе горячие даже сквозь перчатку, случайно коснулись моей шеи, и я вздрогнула, словно от удара током.
— Я хочу знать, почему ты похожа на привидение, Алиса, — прошептал он, расстегивая вторую пуговицу. — Почему ты дрожишь не от холода, а от истощения? Северский сказал, что я сломал тебя, но я вижу другое. Ты сама себя уничтожаешь в этой дыре.
Я перехватила его ладонь, пытаясь остановить его. Наши пальцы сплелись, и этот контакт выжег всё остальное. Я видела, как потемнели его зрачки, превращаясь в две черные воронки. В них не было жалости — только одержимость.
— Я просто болею! У меня анемия! — выкрикнула я, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный комок.