Моё сердце пропустило удар, а затем забилось с такой яростью, что в ушах зазвенело.
Алиса. Моя птичка. Она стояла, прижатая к забору каким-то местным отребьем. На ней было это жуткое, бесформенное пальто, которое делало её еще более хрупкой, почти прозрачной. Я видел, как этот ублюдок — коренастый, в грязной куртке — вцепился в её плечо. Видел, как она пытается вырваться, как её лицо искажено страхом и отвращением.
В ту секунду я перестал быть цивилизованным человеком. Всё, чему меня учили годы в порту, вся моя выдержка — всё рассыпалось в прах. Остался только зверь, чью самку посмел тронуть чужак.
Я нажал на газ, и внедорожник взревел, в считанные секунды преодолевая расстояние. Я не парковался — я ворвался в этот переулок, ослепляя их дальним светом мощных фар. Я хотел, чтобы этот ублюдок ослеп от страха еще до того, как я коснусь его.
Я выскочил из машины, даже не заглушив мотор. Холодный воздух Красного Яра ударил в лицо, но я его не чувствовал. Я видел только его руку на её плече. Грязную, мозолистую ладонь на девушке, которая принадлежала мне.
— ОТОЙДИ ОТ НЕЁ! — мой голос сорвался на рык, от которого, казалось, задрожали стекла в соседних домах.
Я не шел — я летел к ним. Когда этот Степан — я запомнил его имя в отчете как приговор — обернулся, его лицо в свете фар было жалким. Глупая, пьяная маска недоумения. Он не успел даже раскрыть рот.
Я перехватил его за шкирку, чувствуя под пальцами вонючую дешевую ткань его куртки. С каким же наслаждением я вложил всю свою ярость в один бросок. Я швырнул его в сторону, как вонючий мешок с мусором. Глухой удар о дерево и хриплый стон были для меня лучшей музыкой.
Но я не стал его добивать. Не сейчас.
Я медленно повернулся к ней. Алиса стояла, вжавшись в забор, её дыхание было рваным, прерывистым. Она прижимала к себе какую-то сумку так, словно в ней была заперта её душа. Её шарф размотался, открывая бледную шею, и на фоне этого серого поселка она казалась экзотическим цветком, брошенным в навозную кучу.
Мой взгляд скользнул по её лицу. Глаза — огромные, полные слез и того самого ужаса, который я так хотел и одновременно боялся увидеть. Она была такой худой. Слишком бледной.
«Что они с тобой сделали, птичка? Что ты сама с собой сделала?»
Я сделал шаг вперед. Она невольно отпрянула, и этот жест — это инстинктивное движение назад — ударило меня под дых сильнее, чем любой враг в порту. Она боялась меня. Больше, чем того пьяного ублюдка в снегу.
Я замер. Свет фар бил мне в спину, отбрасывая длинную, черную тень к её ногам. Я видел, как она инстинктивно прикрыла живот своей сумкой. Этот жест показался мне странным, защитным, но я списал его на общий шок.